— Привет, Фрэнк, это Майлз. Я тут изучал документы по нашему делу, и знаешь, у меня появились кое-какие соображения…
Фрэнк попытался перебить его, но инспектор не стал слушать, продолжая рассказывать:
— Постой, ты послушай, что говорит Роберт Харрингтон. Читаю. «Я находился на пристани с семи часов вечера, проверял на одной из только что приплывших лодок бортовой компьютер и видел с нее, как Шон и Кэти отправились по дороге наверх. Они шли обнявшись, иногда целовались». Это же подтверждают и рыбаки еще с трех лодок. А вот теперь послушай, что он говорит еще. Снова читаю. «Кэти и Шон, возможно, находились возле спасательной станции». Обратил внимание? Он уже говорит не «были», а «возможно, находились». А Кевин Рафтери и Финн Бэнкс вообще не видели их, хотя приехали за Робертом в половине девятого. Иначе говоря, на пристани Шон и Кэти могли быть только до восьми часов вечера. Роберт Харрингтон пытается нас уверить в том, что они находились на пристани и позже, — кстати, Роберту Кэти очень нравилась, — но никто, кроме него, эту информацию не подтверждает. Ну, что скажешь?
— Я думаю, ты абсолютно прав, — спокойно ответил Фрэнк. — После восьми вечера Шона и Кэти на пристани не могло и быть.
Анна сидела в подвале на бочонке, уставившись на ряды винных бутылок. От стены веяло холодом. Вверху открылась дверь, и в дверном проеме появилась фигура Джо. Он спустился вниз, подошел к Анне, стал рассматривать ее осунувшееся лицо, ввалившиеся щеки. Она поднялась, медленно обняла Джо и заплакала. Он вздохнул, привлек ее к себе, крепко прижал к груди. Неделя друг без друга, дни постоянных мучительных раздумий измотали их, и это прикосновение принесло им радость. Джо наклонил голову, вдохнул запах волос Анны. Голова у него закружилась.
— Скажи что-нибудь, — тихо произнесла Анна. — Пожалуйста.
— Какой же я был дурак, когда думал, что у нас все идет отлично, — сказал он.
— Но у нас действительно все шло отлично. И сейчас тоже…
— Да, — согласился он. — Но когда я смотрю на этого обрюзгшего опустившегося алкаша, мне становится не по себе. Он и ты…
— Ужасно. — Она закрыла глаза. — Не знаю, как я могла так поступить. Прости меня, Джо. Я вела себя глупо. И я всегда любила тебя. И сейчас очень люблю…
— Тебе следовало признаться.
— Тогда ты бы меня бросил.
Он чуть отстранил ее, посмотрел в глаза.
— Да, бросил бы. Наверное, ты правильно сделала, что ничего мне не сказала, — произнес он и грустно усмехнулся. — Последние дни я только и делал, что думал об этом. Чем бы ни занимался. И ты знаешь, к какой мысли я пришел? В общем и целом многие события просто потеряли для меня свое значение. Мне уже не важно, что было тогда, что происходит сейчас, что случилось с Кэти и что думает Шон. Главное, что мы есть и что мы должны заботиться друг о друге, и прежде всего о Шоне. Мне все равно, что ты сделала. Жить отдельно от вас я уже не смогу. Это было бы странно. Извини, что нагрубил. Я просто разозлился. Ты понимаешь? — Джо взял ее руки в свои. — Зачем, — продолжал он, легонько сжав их, — все так обернулось? — Он снова обнял ее, стал целовать волосы. Анна тихонько всхлипывала у него на груди.
Марта Лоусон, сжавшись в комочек, лежала на диване, одетая в большой, не по размеру, халат. Его широкий пояс крепко стянул ее талию. Из полудремы ее вывел звонок в дверь. Открыв, она увидела Ричи. Марта попыталась улыбнуться.
— Здравствуй, Марта. Как поживаешь? — спросил он.
— Не знаю, — ответила она, пропуская Ричи в комнату.
Стряхнув с дивана и кресла раскрытые газеты, женщина пригласила Ричи сесть.
— Есть новости? — Она бросилась убирать со стола чашки с застоявшимся старым чаем, протерла его ладонью, стирая оставленные ими черные круги и смахивая на пол крошки.
— Марта, присядь, меня беспорядок не волнует, я все понимаю. Знаешь, мне хотелось бы сообщить тебе нечто важное. Говорю тебе не как полицейский, а как друг. И пусть это останется между нами.
Она удивленно посмотрела на Ричи, села на диван.
— Дело касается Шона…
В спальне стоял полумрак. Темные ставни были опущены до самого подоконника. Запах сна висел в комнате. Джо положил руку на плечо Анны, тихонько повернул к себе.
— Я уезжаю в Дублин, — прошептал он.
Анна нахмурилась, прищурив глаза, посмотрела на часы.
— В семь утра? — недоуменно спросила она.
— Да. У меня там есть одно дело.
— А ты о Шоне подумал? Я не смогу его даже в школу сегодня отправить. Как прикажешь поступать, если я не знаю, о чем вы там говорили в полиции?
— В Дублин я и еду как раз из-за Шона, — сказал он. — У полиции к нему пока особых вопросов нет, но, кто знает, как они поведут себя дальше, как повернут свидетельские показания.