— У тебя осталось шесть дней, — перебил космодесантник.
— Шесть дней, чтобы умолять тебя о пощаде, исходя кровавым потом?
— Шесть дней, чтобы найти ответы и вернуть потерянную честь.
Ганиил не заметил движения Калаверы, но внезапно воин навис над ним, оказавшись так близко, что дознаватель смог рассмотреть изящные нити патины, испещрившие бронзовую маску подобно жилам. Так близко, что Мордайн уловил смертную тишину его силовой брони.
— Твой узник ждет, — выдохнул череп.
— Узник… — безучастно отозвался дознаватель. Он хотел отступить, но взгляд безжалостного глаза парализовал его. В вагоне стояла гнетущая жара, и Ганиил понял, что сильно потеет. Это показалось ему жалким пред лицом столь аскетичного, высохшего создания.
«Узник…»
Слово неторопливо вплыло в фокус его внимания через муть в голове.
— Узник, — повторил Мордайн, на этот раз более настойчиво. — Так это не было ложью? Ты действительно заполучил отступника?
— Это должен определить ты, дознаватель.
— Тут ничего не складывается… — Ганиил осекся, когда дурнота хлынула обратно, пришпоренная зазубренной теснотой в груди. Именно тогда он приметил заклепки, идущие вдоль боков маски Калаверы. Мрачная личина была прибита к черепу великана.
— Кто ты? — прошептал Мордайн.
— Такой же искатель истины, — ответил воин. Затем он добавил с тревожащей, не вселяющей доверия заботой: — Мне жаль, что ты всё ещё слаб, Ганиил Мордайн. Порой я забываю, насколько хрупки смертные.
«Это ложь, — ощутил дознаватель в миг прозрения. — Ты никогда не забываешь, насколько мы уязвимы по сравнению с твоими сородичами. Ты наслаждаешься этим знанием».
Внезапно ощущение давящей древности, исходящее от космодесантника, стало невыносимым. Оно повисло над ним, будто эфирный смрад, недомогание души, которое заставило пробудиться нечто внутри Мордайна. Нечто иное. На мимолетное мгновение Ганиил показался себе чужаком в собственной голове, связанным со своим телом истончающейся веревкой самосознания.
«Я не могу умереть…»
Эта мысль принадлежала не ему.
В ужасе Мордайн повернулся спиной к Калавере и бросился в коридор, хватаясь за поручень, идущий вдоль стены. Вагон сужался впереди него, вытягиваясь в слабо колеблющуюся реку окон и дверей, пронизанных жилами дрожащего золота и алого бархата. Ганиил знал, что состав скользит надо льдом, без сотрясений, тихо и гладко, но всё же он чувствовал себя так, словно оказался посреди штормового моря. Дознавателя сотряс позыв к рвоте, глубокий, но сухой, и нити чернильной тьмы поползли из уголков его поля зрения.
— Тебе требуется помощь? — крикнул сзади Калавера.
— В этом… нет необходимости, — прохрипел Мордайн.
«Мне ничего от тебя не нужно». Уткнувшись лбом в окно, он держал глаза плотно закрытыми, пока ледяное стекло охлаждало лихорадку. «Я не доставлю тебе такого удовольствия». Глубоко дыша, Ганиил ждал, пока спадет дурнота.
— Я должен подготовиться, — солгал дознаватель, желая оказаться в убежище своего купе, где можно было без стыда поддаться тьме. — К допросу.
— Понимаю.
«Конечно, понимаешь, надменный ты…»
— Завтра, — проговорил Мордайн. — Я начну завтра.
Он открыл глаза и заметил лицо, взирающее на него через промерзшее стекло — абстракцию серой плоти, натянутой на зубчатый костяной клин, с глубоко посаженными черными глазами. «А это что, перья?» Фантом исчез, прежде чем Ганиил успел распознать его, оставив стекло во власти отражения самого дознавателя. Он смотрел на исхудавшую развалину, пытаясь понять, кто ещё глядит на него через эти заполненные тенями глаза.
— Ты что-то увидел? — спросил Калавера, и Мордайн понял, что великан стоит рядом с ним.
— Ничего, — ответил Ганиил.
«Но что-то видит меня».
ТРИ ДНЯ ПОСЛЕ ЕДИНЕНИЯ
Облазть была миром тьмы, но её ледяные пустоши мерцали тусклым, рассеянным светом, который походил на последний отблеск выгорающей люмен-лампы, растянувшийся навечно. Местные утверждали, что это отраженное сияние звезд, но лейтенант Омазет в такое не верила. Она ощущала голод, скрытый за этим анемичным свечением, и знала, что Призрачным Землям весьма подходит их название.
«Как будто этот порченый поезд увез нас в сумеречные владения Дедушки Смерти, — подумала жрица. — Возможно, все мы погибли в Высходде, только не поняли этого».
Отбросив мрачные мысли, Адеола сосредоточилась на темном коридоре впереди. Кто-то, должно быть, капитан, разбил все светошары, расположенные вдоль прохода, и путь ивуджийке освещала только блеклая марь за окнами. Когда они сели на поезд, Узохи объявил этот вагон своим, отказавшись от помощи и наставлений, потребовав лишь одиночества. Арманд выглядел как человек, тонущий в отравленном сне.
«Он истекает тенями, как необработанная рана истекает гноем», — с сожалением подумала Омазет. Как и все Акулы, она была неистово верна своему командиру, но давно подозревала, что Узохи похож на туго натянутую тетиву — опасную, но и очень непрочную.
«Но возможно ли для него искупление?» — спросила себя лейтенант, подойдя к запертой двери его купе.
— Капитан, — начала она, постучавшись. — Арманд… Нам нужно поговорить.
Ответа не было. Адеола постучала снова, уже сильнее. Что-то скрипнуло над головой жрицы, и она, прищурившись, резко подняла голову, вглядываясь в полумрак. Потолок представлял собой неясное пятно серых панелей и темных решеток, лишенных… Омазет нахмурилась. «Там что-то шевельнулось?» Нет, это какая-то бессмыслица.
Из-за запертой двери раздалось бормотание, и лейтенант приложила ухо к лакированному дереву. Кто-то метался в купе, словно животное в клетке.
— Капитан! — позвала женщина, негромко стукнув по двери. Шаги прекратились. Теряя терпение, Омазет перешла на коварный, проклинающий говор Ла-Маль-Кальфу: — Арманд, услышь мое дыхание и внемли мне, ибо я именую тебя заблудшим, бессловесным и слабым сердцем. Преследуемый малодушием, ты плюнул на свою клятву…
Так она и продолжала, пока не услышала смешок изнутри, пронизанный мукой. Мгновением позже отодвинулся засов, и у дверного косяка возникла полоска тени, содержащая налитый кровью глаз.
— Капитан? — спросила жрица. Глаз моргнул, не узнавая её. — Арманд?
— Он с тобой? — это был дребезжащий хрип человека, не спавшего несколько дней.
— Кто «он» со мной?
— Дедушка Смерть, — прошептал Узохи, словно боясь произносить имя вслух. — Я знаю, что ты его апостол, женщина. Ты раскрасила свое лицо по его образу и подобию.
— Я служу Отцу Терре и никому иному, — Омазет нахмурилась. — Арманд, ты пригласил сомнение в сердце свое…
Когда она потянулась к двери, глаз расширился от ярости.
— Я не буду договариваться с его прислугой! — прошипел капитан. — Передай ему, чтобы пришел сам, если хочет забрать мою душу.
— Арманд…
— Передай ему! — дверь захлопнулась у неё перед носом.
Адеола зарычала, сбрасывая напряжение этой примитивной реакцией. Жрица осознала, что пистолет скользнул ей в ладонь, словно требуя исполнить самый священный долг.
«Он больше не способен направлять нас, — рассудила лейтенант. — Это будет милостью».
И всё же какое-то неопределенное, несформированное чутье подсказало ей остановиться. Развернувшись, она зашагала прочь, желая поскорее покинуть этот теневой вагон.
Салон был выпотрошен и принесен в жертву за грехи его завсегдатаев, и всё же Призрачные Земли превратили безвкусные покои в нечто, обладающее почти неземной красотой. Шызик Реми стоял у входа, пораженный великолепием инеевого убранства. Казалось, что вагон застыл, замерз во времени.
«Будто отвердевший звездный свет», — благоговейно подумал Нгоро.
Он пришел в себя, тряхнув головой. За подобную дурость братья насмехались над Реми, но он собирался доказать, что они ошибались. Он вернулся сюда, чтобы поймать дождь. Последнее время мысли Нгоро напоминали раскрошенное месиво, но ивуджиец был вполне уверен, что в помещениях не бывает дождей.