Завороженная, Омазет не сдвинулась с места, когда Калавера шагнул к ней.
Мир Мордайна снова сплавился в нечто отчетливое — липкое, сочащееся, как лужица крови, что сворачивалась вокруг его головы. Между ушей Ганиила грохотал барабан, неистово стуча по глубокой влажной ране на лбу, пытаясь пробиться наружу.
«Я, должно быть, упал лицом вниз, — смутно подумал дознаватель. — Просто чудо, что нос не сломал».
Кое-как поднявшись на колени, он застонал от напряжения.
— Я боялся, что ты умер, гуэ’ла, — произнес голос рядом с Мордайном. Обернувшись, Ганиил увидел, что ксенос-узник наблюдает за ним. Слезы Ангела, он рухнул совсем рядом с этим существом!
Не сумев подавить стон отвращения, дознаватель отполз прочь, чувствуя себя глупо, — невероятно, непростительно глупо, — и повалился, опираясь спиной на дверь камеры и тяжело дыша. Он потянулся к кобуре, заранее зная, что оружия там не окажется — нет, оно осталось на месте!
«Почему? — Мордайн закрыл глаза и задышал медленнее, пытаясь найти ответы. — Пока я лежал без сознания, чужак мог дотянуться до меня и удушить. Почему я ещё жив?»
Низко, гортанно заворчав, Омазет оторвала взгляд от манящего глаза Калаверы. Космодесантник остановился, и она услышала нечто, возможно, бывшее вздохом. Этот звук напоминал сирокко, дующий сквозь сокрушенные временем развалины. В тот же миг жрица поняла, что в образе великана к ней пришел Дедушка Смерть.
— Почему? — спросила Адеола. Ивуджийка сомневалась, что её искренность удивит Калаверу, но так она могла заслужить некоторое уважение с его стороны. — Почему ты пошел против нас?
Гигант стоял неподвижно, обдумывая её вопрос.
— Мы оба воины, — не отступала Омазет. — Если мне предстоит умереть здесь, уважь меня правдивым ответом. Почему?
— Потому что ты можешь помешать, лейтенант.
— Чему?
— Делу, которое было спланировано с абсолютной точностью, — сказал он, не удержавшись от нотки гордости. — В твоей роте больше нет нужды.
Калавера хотел было подступить к ней.
— Подожди! — быстро произнесла жрица, пытаясь отыскать что-нибудь, что угодно, чтобы задержать его. — Ты по-настоящему видишь через этот шар?
— Не через него, — тихо ответил космодесантник. — Афелий — это не линза.
— Но ты видишь им?
— Больше, чем ты можешь постичь, — внезапно гордость исчезла, осталась лишь невыразимая усталость. — Мой взор неутолим, Адеола Омазет.
— Значит, это проклятие?
— Это то, что оно есть. Как и я, — Калавера шагнул вперед. Жрица шагнула назад.
— Ты есть еретик, — вызывающе бросила она.
— С ограниченной точки зрения, — ещё шаг вперед.
— Ты повернулся спиной к свету Отца Терры! — ещё шаг назад.
— Свет ослепляет, совершенный свет ослепляет совершенно, — вперед.
— Так ты лишился глаз? — назад.
— Так я начал видеть.
— Как долго я провалялся? — хрипло спросил Мордайн.
— Недолго, — это был неопределенный, но честный ответ, как почувствовал Ганиил.
— Почему ты не убил меня, ксенос, пока была возможность?
— В этом не было нужды.
— Тебя не интересует месть?
— Кому, тебе? — носовая щель чужака дернулась в безрадостном веселье. — Ненависть нужно заслужить, гуэ’ла. Моему народу чужда слепая злоба, в отличие от твоего.
— Твоему народу? — поддразнил Мордайн, пытаясь как-то атаковать. — Это о ком сейчас речь? Ты ведь изгой.
— Ты многое предполагаешь и ничего не понимаешь.
— Тогда просвети меня, — предложил Ганиил. — Разве ты не повернулся спиной к эфирным, не построил маленькую личную империю в Дамокловом заливе?
— В темные времена империи взрастают вокруг достойных воинов, — без явной гордости ответил ксенос. — В огне сгорают старые и куются новые. Так всё и продолжается.
— И что именно ты отковываешь?
— Подобное знание не спасет тебя, Ганиил Мордайн.
Кровь отхлынула от лица дознавателя. Неужели всем известно его чертово имя?
«Как он узнал… Калавера? Но зачем ему что-то говорить чужаку-отступнику? Где начинается или заканчивается ложь?»
— Назови свой орден, — сказала Омазет, отступая от великана, — чтобы я могла проклясть его память.
— У меня нет ордена, — ответил Калавера, продвигаясь вперед, — ибо я — легион.
И так это продолжалось: они обменивались словами, как выпадами, а шаги неизбежно приближали их к пустоте, ждущей на другом конце вагона.
— За что ты сражаешься? — спросила наконец Адеола, ступив на соединительную площадку, которая больше не соединялась ни с чем.
— Некоторые могли бы назвать это «Высшим Благом».
— Ты предал свою кровь, чтобы служить ереси ксеносов?! — жрице приходилось перекрикивать ветер, тогда как шепот Калаверы проскальзывал сквозь него, будто змея.
— О, это Благо выше, чем их… — похоже, такая идея позабавила гиганта. — Назови его высшим Высшим Благом, если угодно.
Космодесантник предупреждающе поднял руку, когда палец Омазет напрягся на спуске.
— Не воображай, что сумеешь выбить мне глаз, будто какому-то нелепому чудищу из мифов. Суть Афелия пребывает вне материального мира. Ты не можешь повредить его.
— Я могу попробовать.
— Попытайся, и я убью тебя.
— А если нет, ты пощадишь меня? — вызывающе спросила ивуджийка.
— Я предложу тебе выбор. Умереть здесь… или совершить прыжок веры, — Калавера указал рукой на белую пустоту позади неё.
— Мы оба изгои, гуэ’ла, — сказал ксенос, — но я выбирал свой путь. Я знаю себя. А что знаешь ты?
«Ничего, — признал Мордайн. — Я не знаю, почему Эшер возвысил меня, сделав своим аколитом, или почему его убили, или даже чего хочу от тебя, чужак. И, хуже всего, я не знаю, что со мной происходит».
— Ты — враг Империума Людей, — провозгласил Ганиил, пытаясь найти надежный плацдарм, — но для твоего собственного народа ты несравнимо более мерзок.
«Нужно перейти в наступление!»
— Шас’о Виор’ла Каис Монт’ир, — выговорил он, произнося каждый тщательно вызубренный элемент имени, словно проклятие, — я нарекаю тебя предателем.
— Делай свой выбор, лейтенант, — сказал Калавера.
— Ты предлагаешь мне две разных смерти! — огрызнулась Адеола.
— Возможно, но подчиненный мне зверь ещё жив, — космодесантник наклонил голову, внимая чему-то. — Я до сих пор слышу его, слабеющего, угасающего, но слишком голодного до жизни, чтобы принять смерть.
Холодный бриллиант глаза впился в жрицу, оценивая её.
— Ты слабее ксеноса-дикаря, Адеола Омазет?
— Почему ты рискуешь, давая мне шанс выжить? — не отступала ивуджийка.
— Возможно, потому, что ты произвела на меня впечатление, — ответил Калавера, — или, быть может, потому, что я заинтригован тем, удастся ли тебе уцелеть в невозможных условиях.
Лейтенант ни на секунду не поверила ни одному из объяснений. Это чудовище давно отрешилось от подобных сантиментов. Все они — гордость, сухой юмор, даже усталость — были всего лишь далекими отголосками эмоций. Внутри бронзового черепа осталось лишь чистое стремление к цели. Цели, достижению которой Адеола могла одинаково послужить что живой, что мертвой — так считал космодесантник.
— Я выживу, предатель, — пообещала жрица. — И докажу, что ты ошибся.
Она плюнула Калавере в глаз и спрыгнула.
— Ты отвергаешь это? — давил Мордайн. — Или так стыдишься своего имени, что не признаешь его?
Узник не отвечал. По его лицу ничего нельзя было понять.
— Сознайся! — вскипел Ганиил, стараясь не допустить, чтобы отчаяние просочилось в его голос на этот раз. — Ты — о’Шова!
«Ты должен быть им, иначе всё это впустую».
— Ты…
— Да, — произнес чужак.
Дознаватель закрыл глаза и позволил пустоте вновь поглотить его.