– Хороший мальчик, – проворковала Белка. – Хороший… славный мой зубастик… если дяди захотят тебя почесать, пускай стараются. Я же знаю, как ты любишь. Вот та-а-к… да, мой маленький? Мы же должны дать им возможность доказать, что они не такие злобные и невоспитанные типы, как показалось сначала?
– Р-р-д-р-рау, – довольно рыкнул Курш, взглянув на «дядей» немного более благосклонно. И даже широко улыбнулся, охотно подтвердив, что совсем не против.
Ивер передернул плечами, рассмотрев в широкой пасти волчьи клыки, и отвернулся. Но для себя решил, что если придется заваливать этого зверя, надо будет целиться в глаза. Если у него вся шкура такая, как на холке, то стрелой ее не пробьешь. По крайней мере, с одного раза. А с учетом скорости, с которой могло передвигаться это чудовище, второго выстрела он может и не дать сделать. Так что глаза… только в глаза.
Лакр, поколебавшись, все же спросил:
– Ты где его взял-то?
– У эльфов, конечно, – лениво отозвалась Белка, не прекращая почесывать скакуна кончиком ножа. – Кроме них, грамарцев никто не может держать в узде. Почитай, два века старались, чтобы получить именно эту породу. За основу взяли, разумеется, гаррканцев. Кое-что подправили, кое-что поменяли. Потом добавили одну забавную примесь, вот и вышло… гм, что вышло. Остроухие, как известно, такие выдумщики! Зато теперь эти коники эльфийскую кровь за версту чуют, только ее и признают, родимую. Шкурка у них мягкая, но и прочная, как твой доспех. Зубы твердые, гранит грызут, словно простую древесину. Коготки, опять же. Еще кое-что по мелочи. А у-умные… жуть. Некоторым до них еще расти и расти. Короче, чудные коники. Славные. Прямо горжусь. Никакому чужаку в руки не дадутся и служить нипочем не будут. Нежить издалека чуют, к ядам почти равнодушны. Но уж если хозяина выберут, то это на всю жизнь, а живут они, к счастью, довольно долго. Лет полтораста, не меньше, что в некоторых случаях очень даже неплохо. Да, Курш?
Грамарец согласно рыкнул.
– Правда? – скептически приподнял брови Лакр. – А при чем тут ты?
– Ну-у… как тебе сказать… если коротко, то мне этого демоненка в подарок принесли. Мелкого еще, беззубого. Я на него глянул, он – на меня. Да так и вышло, что он со мной потом рос. А как силушку набрал, так и к седлу повел.
– Что значит, повел?!
– Ну… кого-то под венец ведут, кого-то к седлу… это ж на всю жизнь, рыжий. Понимаешь? Он ко мне больше ни одного коня не подпустит. Глотку вырвет, затопчет, на части разорвет – ревнивый. С другого конца света примчится, если узнает, что мне плохо, а уж если биться придется… кхе… ну, правда, этого мы совсем не планировали…
– Чего именно? – против воли заинтересовался ланниец.
– Да-а… – отмахнулась Белка. – Оказалось, у магии остроухих есть один побочный эффект. Какой-то умник что-то там намудрил с кровью, желая добиться преданности, вот и получилось, что теперь эти милые коники становятся слегка неадекватными, если у кого-то хватает ума ранить их хозяина. С ума сходят, если кровь его учуют. Любого, кого в таком состоянии увидят, рвут на части и не успокаиваются до тех пор, пока не сожрут или не затопчут. А с учетом того, что ранить их довольно трудно… короче, лучше не трогать вовсе.
Ивер, не оборачиваясь, звучно сплюнул.
– И кто ж тебе такое чудо подарил? – не обратив внимания на справедливое негодование побратима, полюбопытствовал Лакр. – Родители, друзья… может, Ходок?
– Да эльфы и подарили, чтоб им пусто было! На, говорят, наш дорогой Белик, тебе нового друга! Расти и воспитывай, как в свое время… а я – что?! Они принесли и свалили, прежде чем мы рот успели открыть! А он такой маленький, черненький, глазастенький… просто прелесть. Зато потом вырос здоровый, толстый и зубастый! Никакого сладу порой!
Курш возмущенно всхрапнул, притопнув крепким копытом, отчего камень на мосту брызнул в разные стороны, а Белка, пощекотав черные уши, тяжело вздохнула и о чем-то задумалась.
Какое-то время ехали молча.
Длинный мост пустовал до самого горизонта: ни каравана, ни одинокого путника. Только они, вшестером, да отчего-то пригорюнившийся сопляк, сетующий на то, что так некстати обзавелся могучим и сильным другом, способным защитить его от серьезных неприятностей. Что любопытно – сетовал он тоже искренне, а на бескрайнюю синюю гладь, раскинувшуюся в разные стороны, как щедро расстеленная скатерть, косился с такой неприязнью, будто надоела она ему хуже горькой редьки.