Я встретил его слова холодно, разве что кивнул в ответ. Но дядя продолжал вести себя как ни в чем не бывало. Его натянутая, неестественная улыбка была столь же широкой, как и его телосложение. Его голубые глаза, так похожие на мои, не улыбались. За время отсутствия у него появился шрам на щеке, ведущий аж до самой шеи, но он был едва заметен, так как не сильно отличался от цвета кожи, лишь едва поблескивал.
Он механическим движением поправил свой галстук и пышный, необычный воротник своего идеально проглаженного пиджака. Я же сейчас собирался с мыслями, чтобы с ним поговорить. Наверное, он думал, что я продолжу молчать, и потому снова взял инициативу в действии на себя, пригласив меня в салон машины. Я не стал отказываться.
Почти всю дорогу мы молчали, а я корил себя, что молчу, что не могу взять себя в руки и наконец с ним поговорить! Ведь если он будет не готов, то день рождения сестры будет безвозвратно испорчен. Как только я подумал об этом, я все же смог выдавить из себя фразу:
– Давай не будем портить Ане праздник?
Дядя отвел взгляд.
На самом деле я хотел узнать у него причину папиной ненависти к нему, но что-то мешало мне это сделать. Возможно, то, что и я сам был на него зол. Я помню, как много Аня плакала из-за того, что он внезапно решил бросить нас в самую трудную минуту.
Не успели мы подъехать к нашему дому, как Аня выскочила с веранды нам навстречу. Наверняка она все это время сидела на веранде в ожидании дяди Коли.
– Дядюшка! – Анюта с искренней улыбкой налетела на дядю, который едва успел выскочить из машины, и обняла. – Я так соскучилась!
– Я-то как по вас скучал! – дядя заулыбался еще шире. – Совсем взрослая стала! Восемнадцать все-таки...
Анюта была рада видеть дядю. Наверняка одна-единственная среди всех нас. Я всегда поражался ее привязанности к каждому члену нашей семьи, и как бы сильно она вдруг не обижалась, была на удивление отходчивой. Но этого нельзя было сказать насчет ее отношения к чужим людям.
Дядя сказал, чтобы мы заходили домой, добавив с поспешностью, что он скоро придет сам. Мы с Аней зашагнули в дом.
– Я же говорила, что он приедет, Аня, – весело сказала мама, увидев ее счастливое выражение лица.
– Тоже мне – благодетель, – немного сердито произнес папа, выезжая из спальни на своей инвалидной коляске.
Но папа не видел, что в этот момент в дом заходил дядя. Тот, услышав последнее высказывание отца, растерянно застыл на пороге с чемоданом в руках.
Возникла напряженная тишина.
– Папа! Зачем ты это сказал? – расстроилась Аня.
Кажется, отец понял, что сказал лишнее, и опустил лицо.
– Извини, дочурка. И ты, Николай, прости… Я не хотел.
Дядя помолчал еще секунду и положил чемодан на пол, не поднимая головы.
– И вы простите меня…
Мне показалось, что он хотел сказать что-то еще, но он, как бы передумав, промолчал.
Опять повисла тишина. Эта тишина резала слух посильнее громкого крика.
– Ладно, давайте сядем лучше за стол! – вдруг воскликнула мама и постаралась улыбнуться. Не надо было даже стараться, чтобы почувствовать, как трепетали сердца каждого из нас, и как горько было всем от этой неловкости.
– Да, давно пора, – отметил я тихо, чтобы услышала только сестра, и едва заметно подмигнул ей.
– Вот, что значит не есть целый день! – рассмеялась Аня, но по ней было видно, что ее настроение уже испортилось. Улыбка ее выглядела натянутой, не улыбались глаза. Глаза сестру всегда выдают, по ним можно понять, какое у нее настроение – веселое или грустное.
– Зато я хотя бы сейчас есть хочу, – убедительно ответил я сестре на ее замечание. – Вот если бы я пообедал, был бы сейчас сытым. А перед праздничным столом правило хорошего тона настоятельно рекомендует быть голодным, как бы жестоко это не звучало.
– Хорошо-хорошо, ты прав! – со смехом сдалась сестра, и ее глаза наконец улыбнулись. И ее искренняя улыбка быстро подняла настроение мне самому.
Анютка была для меня самым милейшим и красивейшим человеком на всей земле. Не знаю, почему я думал так – не потому ли, что она была моя сестра, самый близкая и верная подруга? Но как я был к ней привязан! Мы столько пережили вместе, что и не перечесть всего…
Не только я считал ее милой. Наверное, все-таки это было действительно так, потому что соседские парни нашего возраста, которых было трое, непременно норовили с ней обмолвиться хотя бы словечком, когда мы проходили мимо. И обращались они не к нам, а именно к ней. Но она этого словно и не замечала. А то и была крайне агрессивно настроена, и после ее короткой, но громкой и резкой фразы, они замолкали в замешательстве.