Я кивнула, закрывая глаза. Я понимала. Много, очень много вопросов еще оставалось у меня, но то, что эту историю лучше не ворошить — я понимала.
Кто-то приносил и уносил еду, к которой я едва притрагивалась, ставил кувшин, полный воды около кровати — пила я эти дни много. Первый день едва дошла до туалета — насилие оказалось несколько сильнее, чем я думала, но после стало легче. Я долго смотрела на себя в зеркало, а потом взяла ножницы и быстро обстригла волосы. Максимально коротко.
Золотистые пряди легким пухом падали на пол, но сожаления не было. Напротив, в голове билась одна мысль — перекрашусь, как только смогу уйти из этого дома. В любой другой цвет, только не в этот.
Ни Дмитрия, ни Наталью я не видела, не выходя из комнаты. Иногда слышала слабый голос Наташи из другой части дома, Дима же словно онемел. Единственным связующим звеном с внешним миром стал Николай Харитонович, приходивший каждый день. Он пытался рассказывать новости, но слушала я мало. Поняла одно — никто в селе так и не знал о тех жутких обрядах, что проводили самые старые члены секты. А трагедия, разыгравшаяся на месте древнего капища, была списана на нападение бешеных волков. Никто не хотел знать правду — слишком горькую и страшную для простого ума.
Каждую ночь я просыпалась от собственного крика — мокрая и дрожащая, с тупой болью внизу живота, ощущая сладковато-тлетворный запах рядом.
На четвертый день я собралась уходить, хоть состояние еще оставляло желать лучшего. В этом доме, в этой комнате я чувствовала себя как в клетке.
Собирая свои немногочисленные вещи, задержалась на мгновение у окна, глядя на тихий, равнодушный к моим переживаниям пейзаж. За дверью раздались шаги — я затаила дыхание, надеясь, что это Николай, который поможет мне уйти без лишних разговоров.
Двери беззвучно распахнулись, в комнату вошел Дима. Я сразу поняла, что это он, почувствовала всем своим телом, ощущая только безграничное отвращение и страх.
— Айна…. — его голос звучал почти безжизненно.
Я медленно обернулась, едва узнавая в этом человека того, кого, казалось, любила всем сердцем. Похудевший, осунувшийся, с резкими, заострившимися чертами лица, он даже не напоминал того красивого и сильного мужчину, который подобрал меня на обочине дороги полтора месяца назад.
— Айна… прости меня.
Эти слова, почти шёпотом, прозвучали гулко в комнате, обжигая остатки моей внутренней раны. Прости? За что именно? За ту боль, что поселилась в моей душе и теле? За то, что в его глазах мелькала любовь, обернувшаяся горькой иллюзией?
— Я ухожу…. — ответила я, отводя глаза. — Не держи меня больше….
— Я и не смогу, — ответил он. — Не уверен, что вообще кто-то сможет удержать тебя. Куда ты пойдешь?
— Пока в тот дом, что ты мне выделил. Дальше — посмотрим.
— Моя защита остается в силе… — едва слышно прошептал он.
Я посмотрела на него со смесью насмешки и презрения.
Дима выдержал мой взгляд, но в его глазах мелькнула тень боли — и, может быть, осознание того, что между нами действительно всё кончено.
— Айна…. Мои чувства…. Они не были иллюзией… — тихо сказал он.
— Или нам хочется так думать, — отрезала я. — Прощай, Дим. Постарайся быть счастливым. И постарайся сберечь хотя бы ту, которую любишь по-настоящему.
Его лицо исказилось от боли, как будто мои слова резанули его острее ножа. Он открыл рот, будто хотел что-то возразить, но потом закрыл его, опустив взгляд.
— Прощай, Айна, — прошептал он, голосом, наполненным сожалением и горечью.
Я вышла из его дома и пошла по улицам села, не обернувшись ни разу.
33
июнь
Прав оказался Николай Харитонович, говоря, что мне придется непросто в моей избушке. И все же ее я сейчас не променяла бы ни на что другое. С порога, как только я вошла в свою крохотную избушку, нахлынуло чувство облегчения, даже спокойствия. Здесь, среди привычного беспорядка и уютного захламления, я чувствовала себя как дома — без масок, без тени пережитого, без чужого контроля. Обожорочка, казалось, только и ждала меня, а её новая подруга, вольготно разместившая своих котят на моей кровати, заявляла свое право на этот дом с неприкрытой наглостью. Их мелкие, смешные мордочки, пищащие и толкающиеся, неожиданно согрели меня изнутри.
Я провела рукой по ноутбуку, стоящему там, где я его оставила, и посмотрела на стену, усыпанную распечатками, схемами и заметками, выстроенными в безупречный порядок запутанной сети Баринова. Работа, к которой я не притрагивалась все эти дни, была частью моего прошлого и настоящего, частью меня самой. Я поняла, что пора снова взяться за эту нить, разматывая клубок чужих интриг и тайн, но теперь уже спокойно, хоть и быстро. От скорости завершения этой работы зависела моя дальнейшая судьба — оставаться в этом селе я точно не собиралась.