— Перешел черту…. — эхом повторила я.
— Они не были официально женаты, но все знали о их связи. Потом она захотела разорвать отношения. А он — не позволил. Он ведь большая шишка в определенных кругах. Она покончила с собой, Айна! Будучи беременной покончила с собой! Все есть в интернете….. посмотри сама.
— Беременной? — слова Димы обрушились на меня с силой удара. В голове вспыхнули образы: Андрей, которого я знала, казался таким спокойным, уравновешенным, скрытным, и вдруг — совсем другим человеком. Меня трясло от услышанного.
— Ты понимаешь, почему он здесь, Айна? — Дима продолжил сурово, словно заглядывая мне в душу. — Пока он сидел себе на опушке леса, я терпел этого ублюдка. Но твое отношение к нему….
Я почти не слышала Диму, чувствуя, что из-под ног выбиты последние кирпичики устойчивости. Если то, что он сказал правда…. Кому как не мне знать, что такое властные мужчины и как они умеют разрушать жизни других?
Видимо я пошатнулась, потому что Хворостов испугался, подхватив за талию.
— Айна….
— Отпусти меня, Дим…. Все в порядке. Уже в порядке. Мне нужен доступ в архивы…
— Айна, — он нехотя убрал руки с моей талии. — Конечно. Я подпишу бумаги. Можешь хоть сегодня туда идти — позвоню архивариусу, скажу, что дал доступ.
— Хорошо, — на полном автомате ответила я, чувствуя, как внутри сгорает все живое, что еще оставалось.
Я смотрела на бумаги в его руках, но всё вокруг застилал туман, и нестерпимая горечь разливалась внутри. Глупо было скрывать, что сейчас я была на грани, и ещё глупее было стоять перед ним, пытаясь делать вид, что всё это не разрывало меня на части.
— Айна, послушай… — голос Дмитрия звучал уже мягче, почти виновато.
— Я никогда не спала с ним, Дима. И не собиралась этого делать, — зачем-то сказала я, скорее даже для себя, чем для него, чтобы хоть что-то сказать. — Но это уже никакого значения не имеет. Зайди вечером в магазин, тебя Наталья зачем-то искала….
Пусть хоть кто-то в этом ебучем мире станет счастливым. Хоть эти двое.
— Наташа… зачем?
— Ей есть что сказать тебе, Дима, — во мне было столько горечи и яда, что я готова была плеваться ими.
— Айна, стой!
Дмитрий сделал шаг ко мне, протягивая руку, словно собираясь удержать, но в последний момент его пальцы дрогнули и замерли в воздухе. Мы стояли в тишине, пропитанной напряжением и тяжестью всего сказанного, но продолжение зависло на грани между нами, как незаконченная фраза.
Я не стала больше ждать, развернулась и вышла прочь. Дима сказал, что могу идти в архив прямо сейчас? Вот этим и займусь…. Нужно в этом чертовом мире сделать хоть что-то ради себя!
Запах архивной пыли всегда действовал на меня успокаивающе. И, видит Бог, сегодня мне это нужно было больше, чем что-либо. Жизнь за последние полгода словно издевалась надо мной, подбрасывая новые и новые испытания. Все, что казалось мне незыблемым рушилось точно карточный домик, все, кому я доверяла — предавали, а все кого любила — оказывались на проверку совсем иными.
Эти старые бумаги казались чуть ли не единственным свидетелем, который не солжёт, не предаст, не утаит, однако и не поспешит открыть глаза на то, что таилось в их запылённых строках.
Дрожащими пальцами я перебирала архивные документы относящиеся к событиям двадцати пяти летней давности, стараясь обнаружить историю той, что дала мне жизнь. К моменту, когда солнце стало заходить за горизонт, я уже готова была с точностью сказать, что Агни, Агния Чудинова — действительно была моей матерью, найдя копию ее свидетельства о рождении и своего. Когда же я перешла к газетам, застыв перед полками с подшивками, странности стали вырисовываться отчётливо. Газеты и обрывки новостей были сохранены год за годом: хроники праздников, отчёты о сельскохозяйственных достижениях, упоминания о свадьбах, похоронах, кражах и общих событиях в деревне. Но как только я взяла в руки папку с архивом нужного мне года, оказалось, что за весь период сохранились лишь какие-то парадные отчёты и ни одного события, что обычно делали деревенскую хронику живой и осязаемой.
Я пересматривала страницы одну за другой, надеясь, что хотя бы в следующем номере или в заметке будет упоминание о чём-то значительном — о трагедии, об исчезновениях, о хотя бы странных событиях. Казалось, что двадцать пять лет назад в жизни села не было ни одного дня, достойного памяти. Но разве могла трагическая смерть молодой женщины остаться незамеченной? И как в таких случаях принято — где свидетельства расследования, если не журналистского, то хотя бы полицейского? Ничего. Никакого упоминания, ни следа.