Каждая попытка найти её имя или события, связанные с ней, упиралась в пустоту. Ощущение было таким, словно кто-то постарался стереть её из памяти села. Я сделала несколько копий с уцелевших записей, оставляя их при себе, в надежде найти ответы на вопросы, которые с каждым часом становились только мучительнее.
Будь я свободна в своем выборе и передвижениях, села бы на ближайший автобус и рванула в районный архив, вымарать информацию оттуда значительно сложнее, чем из поселкового. Однако появляться даже в районе мне было опасно. Я могла бы сделать запросы по электронной почте, но ждать ответа пришлось бы не меньше месяца. Впрочем…. Что мне здесь еще оставалось делать?
Я села на пол, разложив перед собой все, что смогла найти и глухо рассмеялась. Помощь Андрея сейчас была бы неоценимой! Но от одной мысли об этом к горлу подкатила тошнота. Если хоть половина из того, что сказал Дима правда…. Я не хотела иметь ничего общего с этим человеком! В голове навязчиво крутился образ Арины — сломленной и жалкой. Таким ее сделал Роман, но она хотя бы жила. Что нужно сделать с человеком, чтобы он совершил суицид?
Откинув голову к стене, я пыталась уговорить себя успокоиться. Собрала все имеющиеся бумаги и вышла из маленького, серого здания, совмещающего архив с библиотекой.
Солнце почти скрылось за высокими деревьями, воздух в селе стал прохладнее, не смотря, что уже прошла половина июня. Здесь, на севере края лето вступало в свои права значительно позже. Шла быстро, даже не оглядываясь по сторонам — мне не хотелось сейчас фальшиво улыбаться жителям села и здороваться со знакомыми. Да, за последнее время люди стали смотреть на меня значительно мягче, с уважением и даже неким почитанием, особенно те, кто был постарше. Но сегодня мне хотелось побыть одной.
Дома, встретив Обжорку, едва не заплакала. Куда бы не падал мой взгляд — на стену, где красовалась схема финансовых махинаций Баринова, на ноутбук, с которого отправляла все новые и новые запросы, роутер, дающий мне быстрый интернет — везде я натыкалась на следы Андрея, только сейчас поняв, как плотно он вошел в мою жизнь. Вольно или невольно он, как и Баринов, сделал меня зависимой от собственного отношения. И я не знала, с какой целью это было сделано. Я боялась Диму, его властности, порой граничащей с наглостью, а опасаться стоило совсем другого человека.
28
Июнь
Наутро думала вообще не ходить на работу, чувствуя опустошение и равнодушие ко всему, что меня окружало. Весь мой мир сжался до стены, испещренной бумажками и пометками и ноутбука, обрабатывающего все новые и новые документы из архивов, официальных органов разных стран, ответов на запросы. Почти всю ночь я просидела, читая информацию, но не о Романе, а об Андрее.
На меня с экрана ноутбука смотрел мужчина — молодой, лет тридцати, красивый, уверенный в себе, с рыжей девушкой рядом. Их лица были полны жизни, оба казались воплощением счастья и успеха. На снимках он смотрел на неё, как на божество, обожание в его взгляде было почти ощутимым, даже через объектив и время. Но по мере того, как я просматривала фотографии, от начала их отношений до самого конца, меня не оставляло чувство, что я вижу не историю любви, а её разрушение.
В каждом следующем кадре её облик становился всё бледнее, выражение всё более напряжённым и отчуждённым. В глазах, прежде полных жизни, отражалась какая-то угрюмость, страх, будто её яркость погасила тень, которой она не могла избавиться. Там, где раньше было радостное волнение, появились беспокойство и подчёркнутое подчинение. Казалось, с каждым месяцем рядом с ним она становилась пленницей, а не партнёршей.
Каждая новая фотография, каждая статья, упоминание об их жизни оживляли передо мной картину невыносимо болезненной истории, в которой страсть стала для неё оковами. С каждым новым материалом я не могла избавиться от ощущения, что её трагедия — это отражение моей собственной истории, ее развитие и окончание.
Газетные заголовки десятилетней давности, от известных и престижных изданий, пестрели громкими фразами: «трагедия», «смерть», «преследование»…. Многочисленные заявления родственников и друзей Кати, их скорбные лица. Среди фотографий с её похорон я заметила один кадр, который застрял в памяти: её мать, лицо её покрыто печатью горя и ненависти, стоит на фоне кладбищенской ограды, неотрывно глядя на Андрея. Он стоит чуть поодаль, отделённый от всех, и хоть его лицо белее мела, значительно моложе и еще не приобрело угрюмости, оно остаётся таким же твёрдым и бесстрастным, каким я знаю его и сейчас.