Пройдя круга два, я остановилась у двери. Р. сейчас же подскочил ко мне, надо мной плыло его горящее лицо и бешено мчался напев: «Ой барыня, сударыня, пожалуйте ручку!». Маячились цветные клубочки юродивого, и он улюлюкал где-то...
«Идем отдохнем, – шепнул мне Р. – Дай хушь разок». – «Сядь, отец, сядь, дорогой, ты устал, – запела хозяйка, подбегая к нам. – Еще мадерцы выпей или шампанского». – «Всего давай!» – благодушно сказал Р.
Отдуваясь, он сел на диван: «Ну и поплясал же я сегодня, и все не то, что у нас в Сибири. День, бывало, дерева рубишь, а дерева-то какие! здесь таких и не видывали. А ночью разложишь костер на снегу и отплясываем круг него во ... твою мать, лихо живали. А то скинешь рубаху и по морозцу нагишом, а морозы не вашим чета! Здесь что, хмара одна в городах ваших, а не жисть!».
– «Григ. Еф., идемте странствовать», – сказала я. «А ты што думашь? – весело отозвался он. – Я тем только крепость свою и храню, что знаю, как только кака заварушка, так я котомочку за плечи, палку в руку и пошел, понимашь? Воля-то она обща божья и земля божья – ходи знай, нигде тебе запрету нет. Вот лето придет и пойдем. В лесу ух тяжко хорошо, костерик зажжем, на мошку полежим, под кустом побалуемся, ух сладко!».
Умел жить лихо Григорий Ефимович – и работать, и плясать, и мадеру пить, и баб разных любить.
Но был он всего лишь странником и бродягой, который возьмет котомку и пойдет топтать бесконечные дороги России-матушки. И ничего его не держит на этом грешном свете.
Кроме любви к ближним своим. И дальним тоже.
Московская почитательница «старца» Е.Ф. Джанумова вспоминает, что Распутин легко срывался в танец – даже находясь в гостях.
Женщина пришла на званый обед и увидела знаменитого «пророка».
«На нем была белая рубаха навыпуск. Темная борода, вытянутое лицо с глубоко посаженными глазами, которые просверливали собеседника так, будто желая изучить его до самой глубины. Сначала он серьезно рассматривал меня, затем вдруг потянулся к бокалу красного вина и сказал мне: «Пей!». Я уже заметила, что он со всеми на „ты“, но все-таки находила это странным…».
Дальше Распутин дал Джанумовой карандаш и велел записывать его мысли. Все присутствующие дамы начали восторгаться «великими» словесами старца. А Джанумовой шептали благоговейно:
– Вы счастливая, он сразу в вас влюбился…
После обеда все перешли в гостиную.
«Вдруг Распутин крикнул: „Играть! По улице Мостовой!“ Одна из дам села за рояль и начала играть. Он встал, сначала отстучал такт ногой и сразу оказался захваченным музыкой. Как окрыленный, он скользил по комнате, приближался к какой-нибудь даме, на лету вытягивал ее из группы, чтобы закружиться с ней в танце. Но никто не удивлялся, словно для этого времени дня это самое естественное в мире явление…».
Распутин преображался в танце. И требовал себе женщину – чтобы танец приносил истинное наслаждение.
В другой раз Джанумова попала на пирушку в квартиру самого Распутина. Женщину поразило то, что поклонницы «апостола» просто боготворят его. И счастливы, если старец обратит на них внимание.
«В столовой собралось уже много народу, когда я вошла – исключительно женщины. Я была удивлена тем, что увидела. Дорогой шелк рядом с благородным сукном, соболем и шиншиллой; блеск чистейших бриллиантов, а рядом с этим скромное платье старой женщины и ослепительно белый платок сестры милосердия. Распутин взял меня за руку и объявил всем: „Это моя любимая московская Франтик“. Все поклонились мне с признательностью…».
Дамы целовали Распутину руку – и считали это величайшей честью. Даже присутствующая здесь великая княжна, имени которой Джанумова не называет, с радостью целовала грязную руку сибирского мужика. Сам же старец явно гордился таким к себе отношением.
– Ты видишь, Франтик, как мы здесь в Питере живем. Я радуюсь любви, и всем, кто меня любит, тоже хорошо…
Настроение у всех было прекрасное. Кто-то из дам предложил Распутину спеть. Он согласился, начал петь – и другие моментально подхватили песню.
«Низкий голос Распутина тоже был слышен, как сопровождение, на фоне которого выделялись высокие женские голоса. Это была религиозная песня, похожая на народную, которую я никогда раньше не слышала. Потом дошла очередь до псалмов – атмосфера становилась праздничной…».
После пения Распутин вдруг начал проповедовать.
– Нужно смириться, быть проще, еще проще, чтобы приблизиться к Богу. Хитрые вы все, женщины, я знаю, я читаю это по вашей душе…