Дадим слово Рене Фюлёп-Миллеру:
«Друзья и сторонники старца, так же как и дельцы и политики, устраивавшие в его честь праздничные пирушки, в таких случаях заботились о музыке, по возможности привозили цыганский хор, потому что все знали, что ни изысканные кушанья, ни самые лучшие вина не могли так осчастливить и воодушевить праведника, как пение, музыка и танец. Тот, кто хоть раз пел ему, мог быть уверен в своем благополучии и его поддержке, с этого момента он был причислен к друзьям старца. Многие крупные сделки и важные назначения происходили не в приемных, не с помощью подарков и взяток, а в зависимости от того, обладал ли проситель красивым, приятно звучавшим голосом, разжигавшим в старце желание танцевать...».
Оказывается, Григорий Ефимович был творческой натурой, которую легко пленяли чудесные цыганские мелодии.
Представляю, как бы «зажигал» юродивый Гришка на сегодняшних тусовках и вечеринках!
Наверняка, «старец» легко бы соблазнил немало юных «дур», завораживая их искрометной пляской на танцполе ночных клубов.
Ну, а в Петербурге любимым местом разгула для Распутина был ресторан с варьете «Вилла Роде». Тут для «проповедника» держали отдельный кабинет, где можно было без помех пить, петь и танцевать.
Конечно же, ни одна распутинская попойка не обходилась без цыганского хора. Выпив изрядно любимой мадеры, отец Григорий сидел вальяжно за столом, украшенном цветами, фарфором и серебром.
Потом он срывался в пляс – высокий бородатый мужик с бесовскими глазами в васильковой или ярко-красной шелковой крестьянской рубахе. И снова садился за стол, выпивал несколько стаканов вина и хлопал в ладоши, подпевая цыганам.
Иногда Распутин грустил, вспоминая родную Сибирь и далекое Покровское, и свой родимый дом, и лошадей в отцовской конюшне.
А иной раз пьяный Гришка притягивал к себе какую-нибудь знатную даму.
– Иди ко мне, моя хорошая кобылка! – шептал он ей осипшим голосом, тиская за грудь крупными мозолистыми шершавыми руками.
Тут же, в «Вилла Роде», Распутин частенько писал записочки понравившимся ему женщинам. Это могли быть аристократки из высшего общества, цыганские певички, служанки или официантки.
В записках «спаситель» корябал неграмотно:
«Не избегай любви, потому что она мать твоя!» или «Я озаряю тебя светом любви и этим живу!».
Счастливые обладательницы этих «шедевров» хранили их на груди, частенько доставали и пылко целовали.
Известный в то время поэт и сектант Николай Клюев так образно описывает «распутинскую пляску»:
«…Это я плясал перед царским троном
В крылатой поддевке и злых сапогах.
Это я зловещей совою влетел в Романовский дом,
Чтоб связать возмездье с судьбою
Неразрывным красным узлом,
Чтоб метлою пурги сибирской
Замести истории след…».
Распутину это удалось. Он вошел в историю навсегда – и остался в ней темным кровавым пятном.
Хотя должен был войти белым небесным ангелом, упавшем на землю в смутное время…
Глава 6. «Темные» дела Гришки Распутина
Самый влиятельный дом в Петербурге – тот, в котором жил Распутин. Квартиры, которые он снимал, сразу превращались в самые модные и самые могущественные великосветские салоны не только в северной столице, но и во всей империи.
А еще эти салоны окружала непроницаемая тайна. Ведь именно на квартирах отца Григория решались многие вопросы внутренней и внешней политики России.
«Распутин жил тогда на Английском проспекте, 3, телефон был 64646, – вспоминала писательница Вера Жуковская. – Я… не стала мешкать и тут же позвонила… Я случайно попала в редкую минуту, когда телефон Распутина был свободен… Я услыхала сиповатый говорок: «Ну, кто там? Ну, слушаю…». Спрашиваю чуть дрогнувшим голосом: «Отец Григорий? Говорит молодая дама. Я очень много о вас слышала. Я нездешняя, и мне очень хочется вас увидать…».
Красавица и почитательница хлыстов госпожа Жуковская просто бредила «святым старцем», так ей хотелось с ним познакомиться. И она пробралась к нему в «салон».
И сразу же она подпала под гипнотическую власть юродивого Гришки.
«Дверь из передней приоткрылась и, шмыгая туфлями, поспешно, как-то боком выскочил Распутин… Коренастый, с необычайно широкими плечами, он был одет в лиловую шелковую рубашку с малиновым поясом, английские полосатые брюки и клетчатые туфли с отворотами… Темная морщинистая кожа… Волосы, небрежно разделяющиеся на пробор посередине, и довольно длинная… борода были почти одного темно-русого цвета… Подойдя совсем вплотную, он взял мою руку и наклонился ко мне. Я увидала широкий, попорченный оспой нос… а потом мне в глаза заглянули его – небольшие, светлые, глубоко скрытые в морщинах. На правом был небольшой желтый узелок… Из них струилась какая-то неприятная, дикая власть. Взгляд был пристальный, мигали его глаза очень редко, и этот неподвижный магнетический взгляд смущал…».