— Ну смотри-ка у меня, — сказал Р., упираясь локтем ей в живот. — Знашь, кака сладка, ух ты моя лакомка, — он гладил ее по груди, залезая за воротник.
— Да ты кака-то колюча стала, все от меня отгребаешься, тоже почитай как пчелка, — он кивнул в мою сторону, — така супротивна, раскалит и уйдет, — и, сжимая ее колено, он добавил, щурясь, — так ты уж по ейному не делай, а то вы мой дух-то весь съедите, когда сказал раз — приезжай, то значит приезжай — понимашь?
…А знашь, для чего сердце-то человеческо есть? и где дух, понимашь? ты думашь, он здеся? — он указал на сердце, — а он вовсе здеся, — Р. быстро и незаметно поднял и опустил подол ее платья.
— Понимашь? Ох трудно с вами!.. Смотри ты у меня, святоша, — он погрозился, — а то вот как перед истинным задушу, вот те крест!
— Я сейчас домой поеду, — кладя голову на плечо Р., сказала, ласкаясь, Шаховская, — ванну возьму и спать, или нет, вот лучше как я сделаю: отдохну после ванны и приеду к тебе, поговорить надо по душе, а вечером спать, спать... весь день завтра я свободна и буду спать.
— Нет, дусенька, не так, — проглатывая сухарь и поглаживая ее по животу, сказал Р. — На кой тебе ... (он удержался) — ванна? коли хошь спать — ступай — спи, а мне звони опосля, хошь? — он, прищурясь, низко наклонился к ней.
— Ах нет, не выйдет, отец, — вздохнула Шаховская, совсем по-кошачьи жмурясь и потягиваясь, — опять не высплюсь!
Внимательно в нее вглядевшись, Р. сказал медленно:
— Ну как хошь! — и стал пить чай, дуя на блюдечко.
— Отец, ну не сердись, давай помиримся, отец? — умильно просила Шаховская, подставляя лицо для поцелуя. — Ты ведь знаешь, отец!
— Ну, ну, лакомка, — благодушно отозвался Р., тиская ее грудь…».
Полностью согласен с Григорием Ефимовичем – общаться с красивой женщиной и не тискать ее за грудь очень трудно. Особенно если дама тебя «динамит».
Праздничный стол Распутина очень удивил госпожу Жуковскую. И компания, которая собралась за этим диковинным столом, тоже вызвала шок у этой дамы.
«…на большом столе, покрытом ослепительной скатертью, лежат рядом обкусанные огурцы и дивные персики, в полоскательной чашке уха и рядом восхитительный торт в кружевах, бесценные хрустальные вазы и ножи и вилки с поломанными черенками. Где рядом с грубыми чалдонками сидят изнеженные аристократки и, замирая, ждут очереди попасть в неуютную комнату с бестолково расставленной мебелью, ждут ласк грязноватого пожилого мужика, сменившего страннический армяк на шелковую рубаху и полосатые брюки на вздержку без нижнего белья, чтобы не мешало: «На ... они, исподники-то, только путаться с ими...» И главное интересно то, что они действительно ждут покорно очереди, не сердясь и не ревнуя...».
Отец Григорий любил неторопливое чаепитие. А еще оделять вареными яйцами своих почитательниц.
Во время трапезы «святой старец» лапал сальными пальцами сидевших рядом женщин и поучал их, как праведно жить.
«На углу стола кипел огромный, ведерный, ярко начищенный самовар, и стол весь был буквально завален разной снедью, но сервировка была очень странная: рядом с роскошными тортами и великолепными хрустальными вазами с фруктом лежала прямо на скатерти грудка мятных пряников и связки грубых больших баранок, варенье стояло в замазанных банках, рядом с блюдом роскошной заливной осетрины — ломти черного хлеба и огурцы на серой пупырчатой тарелке.
Перед Р. на глубокой тарелке лежало десятка два вареных яиц и стояла бутылка кагору, около нее три чайных стакана. «Ну, пейте чай, пейте», — сказал Р., придвигая тарелку с яйцами. Немедленно все руки потянулись к нему, глаза блеснули: «Отец, яичко!» Особенно болезненно выразилось нетерпение в глазах беременной Саны Пист. Я взглянула на нее с недоумением: очень уже все это было дико! Наклонившись, Р. набрал целую горсть яиц и стал оделять каждую, кладя по яйцу в протянутую ладонь.
Раздав всем, он повернулся ко мне: «Хошь яичко?» Но я отказалась, и сейчас же глаза всех с удивлением посмотрели на меня. Вырубова встала и, подойдя к Р., подала ему на ломте хлеба два соленых огурца. Перекрестясь, Р. принялся за еду, откусывая попеременно то хлеба, то огурца. Ел он всегда руками, даже рыбу, и, только слегка обтерев свои сальные пальцы, гладил между едой соседок и при этом говорил поучения…».
Неугомонная Вера Жуковская частенько бывала в гостях у Распутина. В последний раз она пришла к нему незадолго до его смерти – в конце ноября 1916 года. Распутин тогда жил на улице Гороховой в Петрограде.
Психологическая атмосфера поразила Жуковскую своей напряженностью и даже обреченностью.