Ногти Джексон впились в его спину, когда раскаленная добела боль пронеслась по ее телу, оставляя после себя то-то темное и эротичное, когда его зубы глубоко погрузились в нее. Его бедра ринулись вперед, и он перенес ее в мир чувственности, о какой она могла только мечтать. Его рот, питающийся от нее, был таким родным и сексуальным, что она прижала голову Люциана к себе, предлагая свою грудь, желая, чтобы он вобрал в себя саму ее жизненную суть на все времена. Его тело двигалось в ее медленными уверенными толчками, каждый из которых был глубже и сильнее предыдущего, создавая такое жаркое трение, что они оба оказались в огне, в одном живом и дышащем пламени. Его язык прошелся по небольшим следам от укуса на ее груди, и он начал двигаться внутри нее быстрее, погружаясь глубже, стараясь добраться до самой сердцевины.
Обхватив ладонью ее затылок, в своем сознании он создал нестерпимую жажду, а если подумать, превратился в эту жажду, пока не стал единственной вещью, о чем она могла думать. Джексон должна была погасить ту ужасную потребность, которая тлела в красной дымке его сознания. Он приблизил ее голову к крепким мускулам своей груди, где незамедлительно появилась небольшая рана. Люциан прижал ее рот к себе, его разум контролировал ее, заставляя пить из темного колодца. Ощущение ее рта, питающегося от него, было не похоже ни на что, когда-либо испытанное им. Ее тело, горячее и узкое, бархатисто окружало его, огненные ножны, испытывали на прочность его силу воли.
Пока она пила, Люциан очень тихо еще раз декламировал ритуальные слова. Он хотел этого, этой справедливости, полноты. Она была его истинной Спутницей жизни навечно, и он желал, чтобы церемония была точна, чтобы у нее не было ни единого шанса ускользнуть от него. Чтобы не было ни единой возможности причинить ей вред.
— Я объявляю тебя своей Спутницей жизни. Я принадлежу тебе. Предлагаю тебе свою жизнь. Даю тебе свою защиту, свою верность, свое сердце, душу и тело. Я обязуюсь хранить то же самое, что принадлежит тебе. Твоя жизнь, счастье и благополучие всегда буду нежно хранимы и стоять над моими во все времена. Ты — моя Спутница жизни, связанная со мной навечно и всегда под моей заботой.
Теперь он всегда будет находиться с ней, и незамедлительно узнает о грозящей ей опасности. А она будет присутствовать в нем, уравновешивая его, в результате чего у монстра, живущего внутри него, не будет шанса вырваться на свободу.
Его тело горело в огне. Он мог чувствовать, как быстро теряет контроль над самим собой. Поэтому тотчас же был вынужден остановить процесс ее питания, будучи уверенным, что дал ей достаточно крови для полноценного обмена. С завершившимся ритуалом — их третьим обменом крови и их спариванием — он позволил себе роскошь затеряться в ее теле. Он погружался в нее, раз за разом, чувствуя ее тепло, ее огонь, принимающие его, удаляющие черноту из его души. Все эти одинокие столетия, все эти ужасные поступки, хотя и необходимые, все пропавшие частички — все это ей каким-то образом удалось собрать воедино. Экстаз, полученный ее телом, был тем, что он едва мог выдержать. Он чувствовал, как ее мышцы сжимаются вокруг него, крепче и крепче, все глубже затягивая его в этот пламенный вихрь, сдавливая его так, что он взорвался, разлетевшись на части, беря ее с собой в неизвестность.
Джексон вцепилась в Люциана в целях безопасности, как за спасительную бухту в шторме таких ощущений, которые почти шокировали ее. Она и понятия не имела, что способна почувствовать такое, понятия не имела, что ее тело способно на такие вещи. Люциан лежал на ней, стараясь не раздавить ее своим весом, хотя его тело внутри нее по-прежнему было твердым. Все это было таким сексуальным, эротичным и ужасно родным. Она смаковала его вкус у себя во рту, слегка медный аромат, мужской и соблазнительный. Она лежала под ним, удивленно взирая на него.
В ее памяти сохранилось смутное воспоминание об ее рте, двигающемся по его груди. Как раз когда она пыталась поймать его, мимолетная мысль принесла ей мгновенное осознание, что его напряженная плоть все еще погружена глубоко в нее. Он начал осторожно двигаться, словно должен был это делать, словно едва мог пассивно выносить ощущение ее плоти, окружившей его. Его руки обхватили ее лицо.
— Ты такая красивая, Джексон, по-настоящему красивая.
Она задвигалась под ним, ее тело было таким же разгоряченным и нетерпеливым, как и его, испытывало такое же желание, как и его. Ворсинки ковра ласкали ее спину подобно пальцам. Его рот снова заскользил по ее телу, его язык кружился вокруг ее груди, его мужское начало упивалось своей способностью брать ее снова и снова, потакая себе.