Он принялся вышагивать взад и вперед, его лицо в слабом свете костра казалось маской демона.
– Изабелла молилась на меня, но, когда я был неправ, спорила – яростно, упрямо! Ты же… от обиды ты, словно пес, залезаешь в свою конуру и сидишь там, затаившись. А в результате мы страдаем оба! Что дурного в спорах? Они, как гроза, очищают воздух!
– Вся беда в том, что тебя воспитали как леди. Ты никогда в гневе не повысила голоса, ты всегда ровна, холодна, спокойна. Но твое подсознание, доставшееся от прародителей-обезьян, бьется и бушует, как барс в клетке.
Глаза Алисы вспыхнули, она крикнула во весь голос:
– Ты лжец! И не смей попрекать меня своей женой! Мы же договорились никогда не вспоминать прежних супругов, а ты каждый раз толкуешь о ней и доводишь меня до исступления! Неправда, я – не каменная статуя… и не только в постели, ты-то прекрасно это знаешь! Да, я не стану скандалить при каждом неудачном слове и выхожу из себя лишь в самых крайних случаях. А ты… ты живешь в непрестанной ярости!
– Ложь!
– Я не лгу!
– Ну, хватит, – сдался Бартон, меняя тему. – Так чем же я не устраиваю тебя в роли капитана?
Алиса закусила губу.
– Речь не о том, как ты управляешь судном или обращаешься с командой; это все ты делаешь прекрасно. Нет, я о другом: ты не в силах справиться с самим собой.
Бартон присел.
– Ну, давай, давай. Только о чем ты?
Алиса наклонилась вперед. Ее лицо скрылось в тени.
– Прежде всего, ты не можешь прожить на одном месте больше недели. Через три дня ты уже взвинчен. К седьмому – мечешься, как тигр в клетке.
– Избавь меня от зоологических сравнений, – прервал он ее. – Ведь ты же прекрасно знаешь – только что я просидел на одном месте больше года.
– Да, пока строилась лодка. Но и сейчас ты выбрал такой проект, который позволил как можно быстрее ее закончить. К тому же, ты постоянно уезжал куда-то, оставляя нас работать на судне. Тебя тянет побывать всюду, узнать новости, изучить редкие обычаи и все еще незнакомые тебе языки – неважно что, был бы предлог удрать.
– Это болезнь души, Дик. И я сказала только об одном ее проявлении. Тебе невыносима любая остановка, но дело не только в этом… ты сам себя не выносишь, сам от себя пытаешься сбежать.
Он встал и принялся вышагивать взад и вперед.
– Значит, ты утверждаешь, что я сам себя не выношу. Какое жалкое существо! Он не любит даже себя – значит, другие тоже не могут его любить.
– Ерунда! Этого я не говорила!
– Все, что ты несешь, – чистой воды вздор!
– Вздорные мысли в твоей голове, а не в моих словах!
По ее щекам потекли слезы.
– Но я… я люблю тебя, Дик!
– Видимо, не настолько, чтобы выносить мою никчемную эксцентричность.
Она всплеснула руками.
– Никчемную?
– Меня одолевает жажда странствий. Так что же? Надо ли над этим потешаться? Достоин ли осмеяния бегун, который чувствует зуд в ногах?
Она слабо улыбнулась.
– Нет. Я лишь заклинаю тебя избавиться от него. Это не зуд, не жажда странствий, Дик. Это обреченность.
Алиса встала, закурила сигарету и, размахивая ею перед носом Бартона, продолжала:
– Посмотри! В свое время на Земле я бы никогда не осмелилась закурить. Леди не могла себе этого позволить… особенно, если ее муж – эсквайр, а отец – епископ англиканской церкви. Леди не могла выпить больше допустимого приличиями… не могла, наконец, выругаться! Я уж не говорю о том, чтобы лезть в воду голой или проткнуть копьем человека!
– И вот я, Алиса Лиддел Харгривс из поместья Кафнеллс, истинная аристократка, позволяю себе все это – и много большее… веду себя в постели так, что покраснели бы обложки французских романов, которые любил почитывать мой бывший супруг. Я изменилась! Почему же не можешь измениться ты? Сказать по правде, Дик, я устала от бесконечных странствий, от вечной тесноты на маленьких судах, от неуверенности в завтрашнем дне. Ты же знаешь, я – не трусиха. Все, что мне нужно, – найти место, где говорят по-английски, где собрались подобные мне люди, где царит мир; место, где мы могли бы осесть и иметь крышу над головой. Я так устала вечно скитаться!
Бартона тронули ее слезы. Он положил ей руки на плечи.
– Но что же делать? Я должен продолжать свой путь. Вот моя…
– Изабелла? Но я-то – не она! Я – Алиса, и я люблю тебя, Дик, но не могу быть вечной твоей тенью, что волочится следом при свете дня и исчезает ночью.
Она отшвырнула наполовину выкуренную сигарету и повернулась к нему.
– Но это еще не все! Есть одна вещь, которая волнует значительно больше. Ты не доверяешь мне! У тебя есть тайна, Дик… по-моему, страшная тайна…
– Может быть, ты скажешь – какая? Лично мне ничего не известно.
– Не лги! Я же слышу, как ты разговариваешь во сне! Это связано с этиками, да? С тобой что-то произошло, о чем ты молчал все годы. Я слышу, как ты бормочешь о коконе, о своих семистах семидесяти семи смертях. Я слышу имена, о которых ты не упоминаешь наяву, – Лога, Танабар. Ты говоришь о каком-то таинственном пришельце… Кто они, эти люди?