– Три часа спустя хирург доложил о результатах вскрытия. Оказалось, что тело Спрюса ничем не отличалось от любого другого представителя рода Гомо Сапиенс…
И вновь Бартон выдержал паузу.
– Кроме одного крошечного устройства! Это был черный блестящий шарик – врач обнаружил его в поверхностных тканях лобной доли мозга. Он был подсоединен к нервным окончаниям тончайшими проволочками. Чтобы умереть, Спрюсу достаточно было подумать о смерти. Каким-то образом этот шарик выполнял мысленную команду. Возможно, он выделил мгновенно действующий яд, который врач не сумел распознать без необходимых для анализа химикалий и инструментов. Во всяком случае, в теле Спрюса он не нашел никакой патологии. Вероятно, остановилось сердце – но почему? Никаких очевидных свидетельств подобной кончины не было.
– Но, может быть, и среди нас есть такие люди? – спросила какая-то женщина. – Здесь и сейчас!
Бартон кивнул головой, и все заговорили одновременно. Гомон продолжался минут пятнадцать. Наконец, он встал и знаком приказал своей команде отправляться на судно. По дороге Казз отвел его в сторону.
– Бартон-нак, ты сказал, что вы с Монатом можете гипнотизировать. Я вот что подумал… может в этом нет ничего странного, однако…
– В чем дело?
– Да так, ничего особенного. Когда я сказал Спрюсу, что у него нет знаков на лбу, он исчез через несколько минут, но я учуял запах пота от страха. За завтраком были Таргоф, доктор Штейнберг, Монат, Пит и другие. Таргоф предложил собрать Совет, хотя Спрюса уже не было. Монат и Пит согласились. И тут они сказали, что хотят меня немного еще порасспросить. Как выглядят эти знаки? Они разные или одинаковые? Я ответил – разные. Многие из них… как это сказать? – похожие, да, так. Но каждый… черт, не могу объяснить, какие они. Лучше нарисовать картинку.
Неандерталец присел и начал чертить пальцем по песку. Бартон смотрел.
– Некоторые напоминают китайские иероглифы, – сказал он, – но вообще эти символы ни на что не похожи. По-моему, это обозначения числовой системы.
– Да, может быть. Но не в том главное. Понимаешь, Монат и Пит увели меня в сторону еще до того, как мы пришли тебе рассказать, что случилось. Сначала мы направились в хижину Моната.
Казз замолчал. Бартон нетерпеливо кинул:
– Ну и?..
– Я очень стараюсь вспомнить, но не могу. Я вошел в хижину и… и все.
– Что значит – все?
– Бартон-нак, это значит – все. Я ничего не помню после тот, как туда вошел. Вошел в дверь. А затем – мы уже идем с Питом и Монатом и другими советниками в твою хижину.
Бартон испытал легкий шок, все еще не сознавая до конца серьезности рассказанного Каззом.
– Ты имеешь в виду, что ничего не помнишь с того момента, как перешагнул порог хижины и до выхода из нее?
– Я даже не помню, как вышел. Я очнулся в ста шагах от дома Моната.
Бартон нахмурился. Алиса и Бест уже стояли на палубе. Они обернулись, удивляясь, почему отстали мужчины.
– Это весьма странно, Казз. Почему ты мне раньше не рассказал? Ведь прошло много лет… Разве ты об этом никогда не думал?
– Нет, никогда. Странно, да? Ни одной мысли. Я бы и про хижину не вспомнил, но мне потом сказала Логу. Она видела, как я туда входил. За завтраком ее не было, и она не знала, что произошло. Логу сидела у дверей хижины… их с Питом. Пит, Монат и я направились туда, потом они ее увидели и пошли к Монату. Она сказала мне об этом на следующий день. Спрашивала, почему мы не захотели разговаривать при ней. Она же любопытная, как все женщины. Мужчины, те…
– У женщин любопытство кошки, – усмехнулся Бартон, – а у мужчин – обезьяны.
– Да? Как это?
– Звучит глубокомысленно, верно? Потом объясню. Ну, так что же? Логу заставила тебя вспомнить все, что было до и после входа в дом Моната?
– Не совсем так, Бартон-нак. Я удивился, когда она мне сказала. Я напряг голову… мозг едва не лопнул. В конце концов, я смутно вспомнил, что мы подошли к дому Пита и там была Логу. Тогда Монат велел идти в его хижину. А потом… я с трудом припоминаю, что мы двинулись к ней.
У Казза был низкий лоб, и за тридцать лет он, определенно, не стал мыслителем, однако факты лежали на поверхности.
– Ты думаешь, что они – обманщики?
– Не знаю, – медленно ответил Бартон. – Мне ненавистна даже мысль об этом. Ведь многие годы… мы были друзьями. И, наконец…
– А я думаю не так, – возразил Казз; чувствовалось, как трудно дались ему эти слова.
– А как?
– Я не знаю, но мне кажется, что здесь есть что-то плохое.
– Не знаю, – повторил Бартон. – Я пытаюсь найти какое-нибудь здравое объяснение, но… Ладно, как бы то ни было, об этом – никому ни слова.
– Я не скажу. Только… послушай. Эти двое имеют знаки на голове, и они у них были всегда, я видел. Значит, если у агентов когда-то знаков не было, то Пит и Монат не могут быть агентами.