Бартон жаждал послать индейца ко всем чертям, но был вынужден вести себя дипломатично. Вождь мог отнять у них «Снарк» или, что еще хуже, силой увести Логу. В течение года он доставлял ей немало хлопот, но до прямого насилия дело не дошло. Когда он напивался — а это происходило часто — то открыто спрашивал Логу, когда она пойдет с ним в постель.
Фригейт, не лишенный по натуре воинственности, даже хотел вызвать его на дуэль, хотя и понимал всю абсурдность своего намерения. Нередко ночами им с Логу приходилось скрываться, и его мужское достоинство взывало к отмщению. Однако он не допускал и мысли, чтобы сбежать отсюда и бросить людей, с которыми он был близок много лет.
Однажды Логу заявила:
— Ты не коснешься этого дикаря даже пальцем. Если ты это сделаешь, его люди убьют тебя. Предоставь мне самой с ним разобраться.
Затем она потрясла всех, а больше всего — Оскаса, вызвав его на смертельный поединок.
Оправившись от изумления, вождь загоготал:
— Что? Мне драться с женщиной? Я луплю своих жен, когда они меня рассердят, но не дерусь с ними. Если я на это пойду и убью тебя, мне плохо придется. Надо мной станут смеяться, я перестану быть Оскасом Медвежьей Лапой, и меня назовут Мужчиной-Который-Боролся-с-Женщиной.
— Ну, как же мы будем сражаться? — не отступала Логу. — На томагавках? На ножах? Или голыми руками? Ты уже видел в состязаниях, что я владею любым оружием. Правда, ты выше и сильней, зато я знаю много боевых приемов.
Она не добавила, что он пьян, тучен и явно пережил свою славу непобедимого бойца.
Если бы с Оскасом так разговаривал мужчина, он знал, как ответить. Но сейчас, в пьяном дурмане, вождь никак не мог найти достойного выхода. Если он убьет эту женщину, то станет всеобщим посмешищем, а если не примет ее вызова, его сочтут трусом.
Вперед выступил улыбающийся Монат.
— О вождь! Логу — мой лучший друг; ты — мой друг тоже. Почему бы вам не оставить эту затею? В тебе сейчас говорит вино, а не твой собственный разум. Оскас — вождь и могучий воин. Разве может унизить его отказ от борьбы с женщиной? — Монат пристально уставился в непроницаемые глаза индейца и продолжал; — Тебя больше не волнует эта женщина. Тебе это только кажется сейчас, потому что ты полон виски. С сегодняшнего дня ты будешь обходится с Логу, как с женой другого мужчины.
— Думаю, Бартон тебе рассказывал, что когда-то я был великим волшебником. Я еще сохранил былое могущество и мне придется пустить в ход чары, если ты оскорбишь Логу. Я сделаю это без желания, так как весьма почитаю тебя. Но если что-то произойдет, то пеняй на себя.
Лицо Оскаса, смуглое, с багровым румянцем на щеках, побледнело. Он кивнул головой.
— Да, во всем виновато виски. Забудем о том, что случилось.
Больше Оскас не произнес ни слова, но на следующий день
заявил, что был накануне сильно пьян и ничего не помнит.
Несколько месяцев он проявлял к Логу лишь вежливую холодность, потом опять вернулся к старым разговорам. Сейчас, когда близилось время отъезда, он неотступно преследовал ее.
Беседуя с Оскасом, Бартон учитывал деликатность ситуации и старался внушить вождю, что теперь у него должны быть другие заботы.
— Нет, пока мы не уезжаем, и я собираюсь действовать, как мы договорились — вместе с тобой захватить лодку. Но вот что важно: она должна остановиться у одного из кормящих камней на твоем берегу, чтобы получить силу для дальнейшего путешествия. Если она пройдет мимо — все пропало. Я примерно рассчитал место, где она может причалить — где-то у четвертого или пятого грейлстоуна. Завтра наш парусник должен сделать первый рейс. Мы отправимся туда, где остановится большое судно, и осмотрим местность. Надо все предусмотреть для успеха дела. Не хочешь ли поплыть с нами?
Оскас посмотрел на него прищуренными глазами и засмеялся.
— Конечно, хочу. Нельзя в битву вступать слепым.
Вождь ни словом не обмолвился о своих подозрениях насчет
того, что «Снарк» может не вернуться, но они были очевидны. Этим вечером он оставил четырех воинов присматривать за суденышком и его экипажем, но Бартон спал сном младенца — вместе с остальными подозреваемыми.
На следующее утро вождь появился на борту вместе с семью лучшими бойцами племени. На палубе негде было повернуться, но Бартон, казалось, ничего не имел против. Он стал потчевать гостей настойкой из лишайника и листьев железного дерева; его команда благоразумно воздерживалась от алкоголя. К полудню и Оскас, и воины начали громко хохотать и вести бессвязную беседу; их не отрезвил даже плотный обед. Бартон удвоил порции спиртного, и через час индейцы, шатаясь, бродили по палубе или валялись мертвецки пьяными.