Но зачем вся эта ложь? Зачем нужно держать воскресших в неведении?
Существовал еще и третий вариант — по приказу Моната Спрюс намеренно позволил Каззу заметить свою особенность. Бартон подозревал, что до завтрака сможет придумать еще с полдюжины гипотез.
Вскоре все трое поднялись на борт «Снарка». Неандертальцы остались наверху, Бартон спустился вниз и, отсчитав двери, остановился перед каютой Фригейта и Логу. Он тихо приоткрыл дверь и проскользнул внутрь. В крошечной клетушке помещались одна над другой две койки, оставляя узкий проход у стены. Лишь в этой жалкой конуре человек мог обрести относительное уединение; здесь стояли бамбуковые ночные горшки и, в ящике под нижней полкой, валялся скарб Логу.
Обычно Фригейт спал наверху. Вытянув руки, Бартон двинулся вперед. Он хотел тихо разбудить его, шепнуть, что пора на вахту, и проводить на палубу. Там сработает кулак Казза, после чего они отнесут пленника в хижину.
Чтобы исключить возможность самоубийства, Бартон решил вести допрос под гипнозом. По этому поводу у него возникли некоторые сомнения. Что, если Фригейт, в отличие от Спрюса, не захочет покончить с собой — теперь, когда воскрешения прекратились? Однако для агентов этиков такая возможность могла сохраниться, и Бартон не хотел рисковать.
Его пальцы коснулись края койки. Он ощупал матрас, одеяло, но больше там не было ничего. Бартон снова и снова судорожно водил руками по постели, словно надеялся на чудо. На мгновение он замер. Может быть, Фригейт поднялся потихоньку наверх помочиться? Может быть, он уже встал и вышел поболтать с вахтенным перед своим дежурством? А возможно, он... Бартон пришел в ярость. Вдруг Фригейт прокрался в его каюту и сейчас там с Алисой?
Он подавил гнев. Нет, Алиса не станет вести нечестную игру и никогда не опустится до тайной измены. Если она полюбит другого, то он будет первым, кто узнает об этом. Да и сам Фригейт, как бы он ни относился к Бартону, не способен на такую подлость.
Он нагнулся и ощупал покрывало на нижней койке. Его пальцы скользнули по плечу Логу, потом по ее округлой груди. Бартон повернулся и вышел из каюты.
Сердце у него билось так, что его стук, казалось, был слышен по всему судну. Он направился к каюте Моната. Приникнув ухом к двери, он прислушался. Тишина. Бартон выпрямился, открыл дверь и заглянул на верхнюю койку. Моната там не было. Может быть, он спит на нижней? Но Бартон не слышал даже дыхания. Его руки нащупали покрывало, под которым никто не лежал.
Ругаясь на чем свет, он поплелся на палубу.
Казз с поднятым кулаком шагнул навстречу.
— В чем дело, Бартон-нак?
— Они удрали.
— Но... как же так?
— Не знаю. Если только Монат что-то заподозрил? Временами он бывает невероятно чутким... следит за выражением лица, тоном, жестами... Возможно, он услышал, как ты будил Бест, пошел за вами и подслушал под дверью хижины.
— Но мы с Бест не шумели. Мы молчали, словно ласка, выслеживающая кролика.
— Да, я верю тебе. А сейчас осмотри палубу. Проверь, не исчез ли ялик.
Он встретил Казза на полпути.
— На борту все на месте.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Бартон поднял на ноги Алису и Логу и рассказал им все. Женщины в изумлении внимали ему; когда он кончил, на него обрушился град вопросов. Бартон, однако, решил отложить ответы до более подходящего времени — сейчас им надо было торопиться к грейлстоуну. Наступало время завтрака.
Взгляд Алисы был холоднее льда, глаза — прищурены, губы — поджаты. Бартон понял, что она в ярости.
— Прости мою скрытность, — шепнул он по дороге, — но ты должна понять — иного выхода не было. Предположим, я все рассказал бы, а потом ты попала Им в руки. Они исследовали бы твой мозг и обнаружили бы, что моя память хранит запретные сведения.
— Но Они же этого не сделали? Да и зачем я им нужна?
— Откуда ты знаешь? Впрочем, если бы Они действительно сделали это, ты ничего не могла бы вспомнить.
Это заявление так потрясло Алису, что вопросы на время прекратились.
Погода в тот день выдалась странная. Обычно солнце быстро разгоняло туман, небо очищалось, светлело. Иногда набегали тучки, минут пятнадцать моросил дождь, затем наступал обычный жаркий день. Этим же утром черные массы облаков полностью затянули небосвод. Сквозь темную пелену сверкали молнии, удары грома будили в горах глухое ворчание, будто невидимый великан прочищал спросонок горло. В тусклом, коричневато-желтом свете лица людей казались измученными, как после тяжелой болезни.