Особая «приращенность» положительных эмоций к потребностям развития давно отмечена народной наблюдательностью в известной поговорке о том, что «охота пуще неволи», т. е. что стремление к награде сильнее стремления избежать наказания. Эксперименты на животных и наблюдения за детьми показали, что наказание за совершение какого-либо действия не исключает возможности его повторного воспроизведения в будущем. Для надежного предотвращения нежелательных действий необходимо, чтобы эти действия утратили свою привлекательность для субъекта, перестали вызывать у него положительные эмоции.
Близость положительных эмоций к потребностям развития объясняется тем, что для их повторного переживания субъект вынужден активно нарушать достигнутое равновесие, искать неудовлетворенную потребность в от полноты информированности идти в неизвестность, где вновь достигнутое может превысить ранее существовавший прогноз.
Поскольку положительные эмоции отражают влечения человека к тому, чего он еще не достиг, но к чему стремится, они ярче и полнее отрицательных выражают индивидуальность человека — своеобразие его личных качеств, его, если можно так выразиться, «позитивную программу». Одним из ее внешних проявлений служит смех, на природе которого мы специально остановимся позднее.
Преимущественная (не абсолютная) связь потребностей развития с положительными эмоциями, а потребностей сохранения — с отрицательными не исключает вторичного распространения этих эмоций на соседние группы мотивов. Но и в этом случае качество потребности накладывает свой отпечаток на характер эмоционального состояния. Отрицательная эмоция, возникающая при угрозе неудовлетворения потребностей сохранения, переживается как тревога, а неудовлетворенность потребностей развития порождает так называемую фрустрацию. Оба состояния отрицательны, тягостны для субъекта, от обоих он стремится избавиться, но это — разные состояния. В первом случае субъект испытывает ощущение нависшей угрозы, боязнь наказания, во втором — раздражение и тоску, порожденные отсутствием удач.
Нам важно подчеркнуть, что выраженность и соотношение потребностей сохранения или развития индивидуально варьируют у разных людей. Экспериментальные исследования «уровня притязаний», о котором мы говорили выше, позволили выявить две категории людей: тех, кто преимущественно стремится к успеху, рискуя утратить достигнутое им раньше, и тех, кто главным образом страшится неудач.
Идеальная потребность не имеет вариантов «для себя» и «для других». Она удовлетворяется познанием истины, которая по определению одна. Потребность познания удовлетворяют наука и искусство, и их происхождение из общего источника представляется единственным, что их связывает, объединяет, уподобляет друг другу. Проявления бескорыстной любознательности, лежащей в основе науки, бесчисленны и разнообразны, их можно видеть в поведении любого человека от раннего дошкольного возраста до глубокой старости. Но тяготение человека к искусству также сопровождает его всю жизнь.
Различие сфер науки и искусства яснее всего обнаруживается в истории того и другого. Сфера науки — накопление знаний, поэтому не существует науки «вообще», а существуют конкретные науки (математика, физика, биология) и их число в наше время стремительно множится. Наука определенно тяготеет к количественному анализу познаваемых явлений, что отличает ее от принципиальной «неизмеряемости» искусства, воссоздающего качественную картину целостного в своем единстве мира.
Нам представляется, что родственность науки и искусства, равно как и различия, между ними, хорошо выражается сходством и различием смысла русских слов «истина» и «правда». К истине можно лишь постепенно приближаться и невозможно вполне овладеть ею. Правда непосредственно видима, слышима, но непереводима на язык понятий. Она нужна как свидетельство существования истины, ускользающей от теоретического анализа, как воплощение единства всех явлений мироздания, его стройности. Диалектика объекта и субъекта в познании действительности членит потребность познания на две ветви с акцентом на «истине» или на «правде».
Двойственная природа человека как индивидуума и члена социальной группы (сообщества) лежит в основе деления биологических и социальных потребностей на мотивы «для себя» и «для других». Филогенетическими предпосылками потребности «для других», по-видимому, являются родительский инстинкт, групповая забота о молодняке и способность к так называемому эмоциональному резонансу, т. е. способность реагировать на сигналы эмоционального состояния другого живого существа. Знаменательно, что забота о потомстве коррелирует с уровнем зоосоциальной организации данного вида. Так, гиеновые собаки более социализированные чем гиены, — их группы более постоянны, они легче объединяются при добывании пищи и защите территории. У гиеновых собак молодняк кормят все члены группы, у гиен — только мать. В результате у гиеновых собак выживает 35% молодняка, а у гиен — 5—10%. Иными словами, развитие «альтруизма» (потребности «для других») явилось важным фактором биологической эволюции.