Сухая береза легко поддавалась острому лезвию. Скоро обруч зашатался и сполз. Сорхон с силой раздвинул жердины и Тэмуджин высвободился из-под них.
– Сожгите это в очаге, – сказал Сорхон сыновьям, отбросив жердины в сторону. Теперь он был тверд и решителен; он повернулся к Тэмуджину. – А ты хорошенько поешь, может быть, мы не скоро сможем подойти к этой арбе.
Жена Сорхона проворно разложила на столе еду.
Пока он ел, утоляя голод и набивая желудок впрок, сыновья Сорхона пошли к возу и вываливали из него шерсть. Сорхон подвел Тэмуджина к арбе и заставил его лечь на дно. Над ним поперек арбы он положил старые обломанные прутья от решеток юрт, так, что внизу арбы образовалось пустое место – чтобы не давило, и сверху его стали забрасывать охапками шерсти. Стало темно; Сорхон с сыновьями еще долго возились рядом, подавая снизу вверх остатки ворохов, собирая на земле клочки и увязывая поклажу над ним.
Наконец они ушли и стало тихо. Тэмуджин лежал ничком на голых досках арбы и чувствовал, как усталость обволакивает его натруженное за весь день тело. Он был благодарен Сорхону за то, что тот придумал подложить сверху прутья. «…Задавило бы шерстью и пошевелиться не смог…» – подумал он и почти сразу же уснул.
Проснулся он от духоты – во сне сильно надышал в своем узком логове. Снаружи уже припекал дневной жар и под шерстяной копной тяжело пахло овечьим потом. Снизу через щель между досками в палец шириной проникал дневной свет. Приникнув глазом, Тэмуджин разглядел в траве под собой тень от колеса – солнце уже переходило зенит. Тэмуджин приложился губами к щели и жадно задышал свежим воздухом.
Поблизости было тихо, лишь изредка от ближних юрт доносились голоса женщин, суетившихся по хозяйству. Где-то за соседними юртами громко заплакал ребенок и вскоре затих.
«Нукеры сейчас где-то ищут меня, – вспомнил он и мысленно поблагодарил богов за то, что укрыли его здесь. – Сейчас бежал бы от них пеший или уже был пойман – следы не везде можно скрыть…»
Теперь, когда он уже перешел черту своего побега, ему стало отчетливо ясно, что бежал он необдуманно и глупо. «Лучше всего можно было уйти в обычную ночь из юрты рабов, – перебирал он в мыслях. – Можно было заранее попросить Сорхона поймать какого-нибудь неприметного коня… или дождаться встречи с Кокэчу, ведь помог он Хоахчин бежать в позапрошлом году…»
Много чего можно было придумать не спеша, заранее, но он горел лишь одним своим желанием и потому не подготовился к побегу. А как сделал первый шаг, так сразу все пошло против него, оказалось даже, что некуда девать следы – об этом он и не подумал раньше. Он думал, что все покроет ночь, а о том, что потом наступит день, не было ни одной мысли, и за это теперь ругал себя Тэмуджин зло и жестоко. «Никогда ничего не нужно начинать, не обдумав дело до конца… – твердо решал он для себя. – Отныне это должен быть мой первый закон».
Глубокой ночью пришел к арбе старший сын Сорхона, принес молока и кусок вареной баранины. Мясо он через силу просунул к нему по стенке арбы, а молоко Тэмуджин выпил через стержень камыша, просунутый через щель.
– Искали до самой темноты, – тихо говорил ему сын Сорхона, пока он сосал молоко. – Нашли следы, идущие в реку, смотрели на другом берегу и не нашли. Ездили по обоим берегам вверх до Аги и там искали следы. Таргудай, говорят, зол так, что не разговаривает, а только кричит на всех вокруг. Тебя обещает казнить, как только поймает… Завтра все будут осматривать ближние леса. Нашему отцу тоже велели ехать на поиски.
День прошел в тоскливом изнурительном ожидании. Время будто останавливалось и подолгу стояло на месте. Тэмуджин неотрывно смотрел на круглую тень от колеса, считал травинки вокруг него и упорно ждал, когда подойдет сын Сорхона, хотя знал, что до поздней ночи его не будет.
Тело его без движения онемело и уже зудилось в костях; временами нестерпимо хотелось встать и отбросить ворохи шерсти над собой – дальше пусть будет так, как укажет небо. После полудня понемногу начал мучить и голод…
Наконец, пройдя словно вечность, солнце село где-то за куренем, потом медленно протянулись сумерки и так же тихо стемнело. С трудом дождавшись, когда в щели под ним стало совсем черно, Тэмуджин помочился в нее, выпуская из себя все, что с трудом сдерживал весь длинный день. Опорожнившись, он почувствовал немного облегчения и стал терпеливо ждать Сорхона, крепко держа надежду, что этой ночью можно будет бежать.
Курень давно притих в сонном безмолвии, время перешло за полночь, а того все не было. Лишь перед утром пришел сын Сорхона – так же с молоком в туеске и бараньим ребром – и сказал, что бежать сейчас нельзя: вокруг куреня расставлены дозоры и Таргудай теперь подозревает, что он все еще находится в курене и что кто-то его прячет.