Помедлив, он вышел из юрты, холодно оглядел дружно присевших кучкой у молочной юрты братьев вместе с нукером Джэлмэ.
– Заходите, – коротко сказал он им и вернулся на хоймор.
– Со мной поедет Бэлгутэй, – сдерживая подрагивающий от волнения голос, распоряжался он, когда все расселись. – Хасар с Тэмугэ останутся охранять стойбище. Хачиун поедет к хамниганам и пригласит их в гости на мою свадьбу. А ты, Джэлмэ, поедешь по моему вчерашнему следу вниз по Онону, найдешь стойбище Боорчи, сына аруладского Нагу Баяна и тоже скажешь ему, что я приглашаю его на свою свадьбу.
Тот внимательно выслушал его и молча кивнул.
Тэмуджин встал из-за стола, показывая, что разговор окончен, и братья как подстегнутые вскочили на ноги, засуетились в приготовлениях. Сочигэл с Хоахчин пошли в молочную юрту готовить еду в дорогу отъезжающим, Хасар с младшими отправились ловить коней для Тэмуджина и Бэлгутэя.
До полудня все готовились к поездке. Первым уехал Джэлмэ, взяв еды на дорогу и получив последние наставления от Тэмуджина. Проводив его, Тэмуджин отправился к Бурхан-Халдуну. У подножья горы он пал на колени, унимая тревогу в груди, заговорил вполголоса:
– Сколько раз ты прятал нас за своей спиной, укрой же еще раз… оставляю под твою защиту свой дом… дождем и ветром, громом и молнией отгоняй врагов подальше от моих домашних, не подпускай никого к моему стойбищу…
Мать Оэлун из лучшего, что еще оставалось в сундуках, собрала подарки сватам: Дэй Сэсэну лисью шапку Есугея и его же атласный китайский халат, а сватье два куска синего шелка.
– Подарки небогатые, – вздохнула она, уложив все в переметную суму. – В лучшие годы мы не так могли их одарить… И неизвестно, как они вас примут, мы ведь по-настоящему и не знаем этих людей, что за души у них.
– Ну, опять ты за свое, – досадливо сказал Тэмуджин. Он и сам тревожился о том, как его примут сваты и пока всеми силами отгонял тяжелые мысли о предстоящей встрече с ними.
– Не буду, – мать, опомнившись, с силой прикусила себе язык и нижнюю губу, скривив лицо от боли.
– Он обещал нашему отцу, – нарочито твердо, будто убеждая себя, говорил Тэмуджин. – Значит, должен отдать мне свою дочь… Отступающий от своего слова, что глотающий собственный плевок – презренная лисица, а не благородный волк, с таким человеком никто и разговаривать не будет…
– Ну, что ж, попытай своего счастья, сын мой, – грустно улыбнулась мать. – Только, если он тебе откажет, ты уж не страдай сильно, ведь ты теперь хорошо знаешь, какие бывают люди… мы можем и в других родах найти не хуже невестку.
– Нет уж, – упрямо двинул головой Тэмуджин. – Женой мне будет дочь Дэй Сэсэна.
Наскоро попрощавшись со своими, Тэмуджин с Бэлгутэем выехали из стойбища, торопясь, пока солнце не сошло с зенита. Домашние, окружив немую коновязь, стояли плотной кучей, а мать Оэлун, выступив вперед и сорвав пучок ковыля, часто кропила им вслед молоком, шевеля губами в горячей молитве.
X
Тэмуджин с тех пор, как после смерти отца вместе с Мэнлигом уехал из куреня хонгиратов, редко вспоминал о своей невесте. Сначала горе об ушедшем отце затмило память о ней, потом лавиной пошли другие заботы и тревоги: борьба за знамя, вражда с двоюродными и троюродными братьями в курене, затем с Бэктэром, приезд дядей и разлад с домочадцами, плен… Все эти напасти, навалившись одна за другой, закрутили, завертели его так, что в душе у него не оставалось покоя для воспоминаний о ней.
Лишь изредка, когда он оставался наедине, в пути или на охоте в лесу, в памяти его будто далеким отсветом в ночи возникало неясное видение его невесты и тут же угасало, так и не затронув сердца, не дав тепла его огрубевшей душе.
В те немногие дни в курене хонгиратов, когда он жил в отведенной ему юрте, Бортэ часто заходила к нему со своими подругами, и они подолгу сидели вместе, ведя беседы. Борясь со смущением – от непривычки тесно общаться с девушками – он рассказывал им старинные сказки и легенды своего рода, загадывал загадки. Те переглядывались, качали головами, показывая на лицах свое восхищение или удивление. Днями он охотился с братьями Бортэ и другими юношами на дзэрэнов, вечерами за куренем зажигали костры и кружились в ехоре – вот и все, что запомнилось ему от короткой его жизни в хонгитарском курене.
Даже увидев этой ночью свою невесту во сне так ясно, как живую, и решив ехать за ней, за спором с матерями он не сразу почувствовал на сердце тягу к молодой женщине, а смотрел на свою затею как на нужное, необходимое для него дело. И лишь выехав вместе с Бэлгутэем в дорогу, продвигаясь в лесной тишине по звериным тропам, он пустился в воспоминания о ней, о жизни в их курене, и тут от предстоящей встречи с невестой почувствовал почти неведомое ему прежде мужское волнение.