Бортэ стояла в середине юрты перед очагом, мать Оэлун с правой руки и Сочигэл с левой заплетали ей тоненькие косички – с правой стороны девять (девяносто западных небесных хаганов) и с левой восемь (восемьдесят восточных хаганов). Потом невесту вывели из юрты. Мэнлиг толкнул локтем Тэмуджина:
– Ты тоже иди.
Он очнулся от своих мыслей, поспешно вышел следом.
Перед юртой уже была посажена молодая березка, маленькие листья ее дрожали под слабым ветерком. Под ней стоял туес с архи и куски мяса в широком корыте, на котором возвышалась отваренная лошадиная голова. Рядом горел небольшой огонь, возле него сидел Боорчи в высокой белой шапке, в новых замшевых одеяниях. «Он будет благословлять, – догадался Тэмуджин и порадовался про себя: – Хорошо, что не Кокэчу, не буду лишний раз ему обязан…»
Тэмуджина подвели к невесте. Они взялись за руки и медленно пошли вокруг юрты. С другой стороны невесту вела мать Оэлун. Спереди и сзади шли молодые парни и держали над ними широкую лосиную шкуру. Сделав круг, все подошли к березке.
Боорчи встал с потника. Тэмуджин и Бортэ подошли к нему, склонили головы. Громко и протяжно тот стал говорить слова благословения. Тэмуджин рассеянно слушал его.
– …долгая жизнь, долгое счастье… полное одеяло детей, полная степь лошадей… мяса полный котел… масла полная кадка… архи полный бурдюк… стрел полный колчан… скакун, привязанный к коновязи…
Снова пошли вокруг юрты и снова подошли к березе. Боорчи повторил благословение. Пошли по третьему кругу, и снова Боорчи выговаривал те же слова, словно заклинание.
Благословение закончилось, и Оэлун увела невестку в юрту. Тэмуджин остался угощать огонь вином и мясом…
Вечером, перед сумерками, наконец, начался последний обряд свадьбы – испытание невесты. Она должна была наскоро перегнать архи и угостить родственников жениха. Остальные, рассевшись вдоль стен, молча следили за ней. У многих на лицах блуждала выжидательная улыбка: даже хорошо обученной девушке не так просто – в чужих посудах, под ждущими, требовательными взглядами чужих людей – сделать все так, как надо. Часто случалось, что от волнения у невесты все шло наперекос: котлы перекипали, кувшины падали, ковши и другая посуда оказывались разбросаны по всей юрте, а сами невесты измазывались в саже так, что становились похожи на восточных чертей. И тогда – смех, позор…
Бортэ умело поставила винный котел на очаге: из бочонка налила хурунгу, к отверстию в крышке прикрепила деревянную трубу и, примерившись по ее длине, поставила другой котел с холодной водой и в ней медный кувшин – для слива архи. Сильным ударом кресала выбила искру, раздула в очаге огонь.
Трудность была в том, чтобы все время поддерживать небольшой огонь в очаге, чтобы он горел ровно и не перегревал хурунгу в котле, и тут же успевать почаще менять воду в другом котле – вычерпывать нагретую и наливать холодную – тоже умело: второпях не сдвинуть кувшин, не уронить трубу и не разлить архи… Но главная хитрость – не передержать, чтобы архи получилось крепкое, и не снять слишком рано, чтобы не вышло слишком мало.
Тэмуджин сидел на своем месте рядом с Мэнлигом. Он смотрел на Бортэ, почти не глядя на то, что она делает, и думал, не веря себе: «Этой ночью мы будем вместе… одни… завтра все гости разъедутся… а мы всегда будем вместе… – и светлая теплая радость разливалась у него в душе, размягчала отвердевшее сердце, будила желание нового, неведомого счастья, но тут же появлялись откуда-то черные, тревожные думы: – А как же быть с Кокэчу и Мэнлигом? Как уладить с ними? Взялись за меня, видно, не просто так, а с большими задумками, хотят связать по рукам и ногам, чтобы не трепыхался, но мне надо их перебороть, отодвинуть с пути… А как?..» – Он с тоской взглянул на дымоход, куда, легко взлетая от очага, уносился сизый дым; небо темнело. – Когда же все это закончится и наконец-то наступит время счастья, без помех и трудностей?.. Иду будто по горной местности, карабкаюсь наверх, тянусь из последних сил, перевалю хребет, а впереди новые пади и вершины…»
И наконец Тэмуджин с Бортэ проводили всех и остались в юрте вдвоем. Они стояли у двери, за стеной все еще раздавались голоса только что вышедших гостей. Горели все светильники.
У Тэмуджина будто сковало руки и ноги, онемел язык; переполненный счастьем, но еще не веря тому, что достиг его, он несмело смотрел на Бортэ, не зная, как к ней подступиться. Та подняла на него взгляд, по-простому улыбнулась: