– Надо побыстрее набирать воду и доставить в айл! – тонко вскрикнул подросток, требовательно взглянув на него.
Этот маленький раб был приставлен к нему с первого дня, когда Тэмуджина привезли сюда. С тех пор и присматривал за ним, ни на шаг не отходя от него. Они вместе таскали воду и аргал, по очереди давили тяжелую кожемялку, вместе ели и спали – все делили пополам, но тот считал себя выше его по положению, как старый, знающий дело раб над новым, незнающим. Наедине с Тэмуджином он держался важно, смешно поджимал губы и говорил неизменно поучительным тоном, тщетно пытаясь придать твердость своему писклявому голосу. Когда рядом появлялись нукеры Таргудая или другие вольные люди, на лице у него сразу зажигалась угодливая, деланно-радостная улыбка, и он сгибал спину в вежливом поклоне. Когда те удалялись, он снова оборачивался к Тэмуджину со своим важным, многозначительным взглядом и назидательно говорил: «Хороший раб не должен стоять, хороший раб должен двигаться…»
– Что ты уселся! – взвился он, заметив, что Тэмуджин не собирается браться за бурдюки. – Надо набирать воду!
– Вот и набирай, раз надо… – помедлив, равнодушно сказал Тэмуджин, все так же глядя вдаль, за реку.
– Я скажу нукерам, что ты не хочешь работать! – закричал тот, округлив глаза и далеко брызнув слюной сквозь щербатые зубы. – Тебя накажут кнутами!.. Сейчас же я пойду и скажу…
– Скажи хоть самому Таргудаю, – сказал Тэмуджин. – Я никого не боюсь… Но если меня накажут, то я накажу тебя.
– А как ты меня накажешь, – тот в злорадной усмешке скривил тонкие губы, – когда ты уже не нойон… прикажешь меня высечь?.. А кому ты прикажешь?
– Я накажу тебя сам, – Тэмуджин, оглянувшись, пристально посмотрел ему в лицо.
– Как? – в глазах у того мелькнула тревога.
– Ночью я тебя задушу.
Маленький раб вздрогнул, будто получил удар кнутом, застыл на месте. Руки его, охватившие ворох бурдюков, бессильно опустились, уронив ношу на землю. Тэмуджин со скрытым весельем посматривал на то, как с лица его медленно сползает улыбка, и оно наливается трясучим судорожным страхом. В маленьких глазах его плескался смертельный ужас, будто его уже схватили за горло.
– Или в следующий раз, когда нас опять пошлют за водой, я утоплю тебя здесь и скажу людям, что ты взбесился и бросился в воду сам.
Тот обмяк, низко опустил плечи и, молча взяв из кучи бурдюк, пошел к воде. Присев на корточки и сгорбившись, глядя потухшими глазами, он набирал воду у обледеневшего неглубокого берега. Не замечая холода, он опускал тонкие черные руки в воду, придавливая горлышко бурдюка. Тэмуджину вдруг стало жалко его: так же неразумный щенок, набросившись зря на человека и получив прутом по носу, отходит, обиженно скуля, не понимая, за что его наказали.
– Сядь, отдохни, – сказал Тэмуджин. – Немного посидим и потом вместе наполним бурдюки.
Тот послушно отошел от воды, опустился, недвижно уставившись в землю. Теперь на его лице просматривались лишь испуганная покорность и готовность исполнить любую волю другого, кто сильнее его. Тэмуджин удивленно рассматривал его некоторое время, потом сказал:
– Встань и возьмись за дело.
Тот с готовностью схватил бурдюк и бросился к воде.
– Сядь, – досадливо сказал Тэмуджин и с отвращением повернулся в сторону.
Раб послушно сел, шмыгнув носом, виновато глядя в землю.
Прошло больше месяца с того дня, как Тэмуджин попал в плен к Таргудаю, когда тот был еще на осеннем стойбище.
На второй день после того, как похоронили Бэктэра, к ним нагрянули тайчиутские воины. Хасар, первым увидев их на нижней опушке, схватился за лук и стал отстреливаться. Искусно втыкая стрелы прямо под ноги нукерам Таргудая, он отогнал их в заросли. Те в ответ не стреляли, а только крикнули из-за кустов, что им нужен один лишь Тэмуджин – на суд старейшин за убийство брата Бэктэра.
Тэмуджин воспользовался замешательством врагов: схватил в охапку свое оружие, сорвал со стены отцовское знамя и скрылся в кустах. Он перебрался в горное ущелье, приготовленное ими для укрытия от врагов, и просидел там девять дней, обсасывая по утрам росу с трав и листочков, откапывая водянистые горьковатые корни, от которых не было сытости, но голод заглушался болью в животе. Узкую горловину ущелья между двумя скалами он держал под прицелом, и нукеры Таргудая, не решаясь войти туда, сторожили его снаружи.
Он вышел из своей западни на девятый день, когда от голода у него начала кружиться голова и ему стало тяжело подниматься на ноги. Перед этим он надежно спрятал свое знамя, положив его в узкую расщелину скалы и прикрыв снаружи мхом. А вынес он с собой оттуда одну истину, которую раньше ни от кого не слышал: у воина в юрте рядом с оружием всегда наготове должен висеть мешок с запасом еды на несколько дней.