Нукеры Таргудая встретили его без злобы, без насмешек, а наоборот, с каким-то удивленным уважением к его мужскому норову и непокорности. Старший из них, пожилой воин по имени Унэгэн, даже согласился полдня подождать, пока мать Оэлун отпоит сына горячим супом и оденет в дорогу.
Первое, о чем догадался Тэмуджин, сидя в ущелье и обдумывая свое положение, было то, что раз Таргудай не велел своим нукерам трогать их семью и требует его одного, значит, тайчиутский нойон не решается уничтожить их явно. «Если бы он не боялся, то эти его нукеры перебили бы нас тут всех и ушли… – думал он, – а раз не делают этого, значит, Таргудай боится предков на небе и богов… пока лишь хочет поймать и пленить, чтобы держать у себя на виду».
Поняв это, Тэмуджин тут же почувствовал освежающее облегчение на душе, его оставил гнетущий страх – смерть оказалась не так близко, как он подумал вначале, а раз так, то всегда есть возможность ее обойти, обмануть.
Решив одно, он взялся в уме за второе, что не давало ему покоя: как Таргудай узнал об убийстве Бэктэра? Он подолгу раздумывал над этим, сидя в колючих зарослях своего убежища, снова и снова возвращался к этому, вспоминал, как изменилось поведение покойного брата после его последней поездки неизвестно куда. И Тэмуджин, наконец, додумался до той неизбежной истины, без которой нельзя было все происшедшее объяснить: между Таргудаем и Бэктэром что-то было. А быть мог только разговор с глазу на глаз, в котором они о чем-то договорились и Бэктэр заручился его поддержкой против него. Без этого Бэктэр не осмелел бы вдруг так резко и явно, не такое было у него нутро. И Тэмуджин с ужасом начал понимать, что в последнее время их стойбище было под присмотром людей Таргудая.
«Неужели Бэктэр сам поехал к Таргудаю, – мучительно гадал он, с трудом превозмогая усталость от тяжелых дум, – или кто-то из нукеров Хутугты и Даритая служит тайчиутам и передал им о том, где мы находимся, а Таргудай потом сам вышел на Бэктэра?..» – И чувствуя, как слабеют мысли, как от бессилья мутится голова, Тэмуджин решил: «Сейчас об этом уже невозможно узнать, но потом, когда я сам взойду на небо и встречусь с Бэктэром, обязательно спрошу у него об этом…»
Перед отъездом, улучив время, он шепнул матери, чтобы она сразу же обратились за помощью к хамниганам, чтобы с их помощью уйти с этой поляны и скрыться в горах от соплеменников.
Другое, что его в последнее время беспокоило – было поведение шамана Кокэчу. Тот перестал показываться с той самой поры, когда приезжал к ним еще в начале прошлой зимы, в первый день после их кочевки на Бурхан-Халдун. Тэмуджин с того времени не раз вспоминал его, желая спросить совета, и про себя удивлялся, куда он так надолго запропастился. Позже у него появилось подозрение, что тот стал тяготиться дружбой с ним. Подозрение это особенно укрепилось в нем в те дни, когда он сидел в ущелье, запертый нукерами Таргудая, и тогда же он запретил себе больше о нем думать.
Когда Тэмуджина привезли в тайчиутский курень, Таргудай-Хирэлтэг встретил его сурово. Созвал в свою юрту ближних борджигинских нойонов, старейшин из соседних родов и при них обрушился на Тэмуджина с обвинениями. Из киятов среди нойонов сидели Алтан с братьями – застыв лицами, они будто спали с открытыми глазами – и за все время не издали ни звука.
– Ты разрушаешь очаг, оставленный тебе отцом Есугеем-багатуром! – кричал Таргудай на стоявшего у двери Тэмуджина. – Ты как дурной телок, который бодает стены юрты! Тебя как бешеную собаку надо держать на привязи, не отпуская, до смерти, а то ты погубишь весь свой род, а потом и за племя возьмешься!..
Тэмуджин слушал его и с облегчением освобождался от последних своих сомнений: теперь его жизни прямо ничто не угрожает, убить его Таргудай просто так уже не сможет – раз огласил все дело перед старейшинами и нойонами племени. Было ясно видно, что тайчиутский нойон хочет взять его под стражу и держать при себе, а сейчас старается доказать народу законность его пленения. Это было не опасно, и Тэмуджин про себя уже улыбался своей судьбе, благодарил своих духов-заянов.
– Сейчас же признай свою вину и поклонись старейшинам и нам, своим дядьям! – кричал ему Таргудай. – Здесь сидят и двоюродные братья твоего отца… Ну!
Тэмуджин не двинулся с места, презрительно покосившись на сыновей Хутулы.
– Вы сами видите, старейшины, – Таргудай, изгибаясь вперед, оглядывая лица сидящих у стен, доказывал его вину. – Еще и человеком не стал, а уже никого не признает здесь за старших. И отец его был такой же заносчивый, а этот каков будет, когда вырастет – даже страшно подумать. Потому я и предлагаю держать его здесь, под моим присмотром, чтобы он и других своих братьев не перебил…