«Надо во что бы то ни стало пойти к нему прямо и показать, что я ничего не понял, – решил он окончательно и с трудом заставил себя, не сворачивая, шагать к опушке. – Нужно притушить его желание убрать меня хотя бы на время… Только бы дождаться до весны, когда сойдет снег…»
XII
Оэлун сидела в юрте одна и зашивала рваную дыру на овчинном полушубке Хасара, когда у нее вдруг остро кольнуло в груди. Она схватилась левой рукой там, где сердце, удивленно и испуганно застыв взглядом, осторожно отдышалась. Посидела, отставив полушубок в сторону, вслушиваясь в себя: знакомое чувство тяжелой, вяжущей душу тревоги отчетливо легло внутри нее и через несколько мгновений, когда мысли, пометавшись в поисках причины ее беспокойства, остановились, она уже была уверена: что-то случилось с Тэмуджином.
Лихорадочно перебирая в голове все, что могло с ним быть – гнев Таргудая, драка на ножах со злыми тайчиутскими юношами, падение с дикого коня – она проворно вскочила с места, превозмогая охватившую руки и ноги мелкую дрожь, одела шапку и пояс, из подойника на бегу зачерпнула в чистую чашу утреннее молоко и, подставляя снизу ладонь, чтобы не пролить, выскочила из юрты.
Не глядя на удивленно обернувшихся к ней Хачиуна и Бэлгутэя, которые, нарезав из-под снега травы для двух телок, слаживали ее у молочной юрты, она быстро подошла к коновязи и обратила отчаянный взор на солнце, выглядывавшее из-за синеватых туч. Сухо блестя измученными внутренней болью глазами, глядя на тусклый желтый круг, она протянула одну руку назад, хриплым голосом крикнула:
– Травы мне подайте!
Хачиун с Бэлгутэем наперегонки подбежали с пучками ковыли, сунули ей в шершавую темную ладонь. Торопливо макая сухими ломкими кисточками в молоко, проливая через край, она брызнула в небо широким взмахом и пронзительно закричала:
– Хозяин небесного огня, хозяева западного и восточного неба, вы видите, что творится на земле, посмотрите на моего старшего сына Тэмуджина, отпрыска кият-борджигинского Есугея, защитите его от опасности… возьми любого другого вместо него, но этого, хозяина нашего очага и знамени, оставьте!..
Оэлун обернулась к Хачиуну и Бэлгутэю с отчужденным, холодным взглядом, строго крикнула им:
– На колени!
Те послушно пали в снег, опустили головы.
– Этих двоих поднесу вам, живущим на небе, только спасите моего старшего сына! – громко взывала она, продолжая кропить молоком.
Из молочной юрты выскочили все остальные домочадцы и встали, испуганно слушая молитву Оэлун-эхэ небесам…
XIII
Тэмуджин, наконец, вышел к опушке. Он осмотрел крайние заросли, выбрал кусты погуще и, встав за ними, бросил свою ношу – седло с убитого коня – в снег. Отдышался, оглядывая открытое пространство перед собой.
Облавный круг здесь заметно сузился, воины в цепи стояли уже в десяти шагах друг от друга. Ближний край его был в шагах полуторастах от него. Звери еще не вышли из тайги. Оттуда, не смолкая, доносился ёхор, и по звуку его было слышно, как приближаются к выходу загонщики.
Тэмуджин перевел взгляд на большую толпу всадников, черневшую на дальнем от леса краю – это было основание облавных крыльев. Там стояли нойоны и нукеры, ждали, когда появятся перед ними звери. Вглядевшись, он выделил грузного, в черной дохе и лисьей шапке всадника на кауром жеребце – это был сам Таргудай. Он неподвижно смотрел в сторону горной долины, не оглядываясь на других нойонов, которые, переглядываясь между собой, размахивая руками, толпились позади него.
Тэмуджин постоял на месте, раздумывая. Вздохнув, он поднял из снега седло и, решительно выйдя из леса, зашагал в сторону нойонов. Краем глаза он заметил, как в цепи с ближнего края всадник на соловом коне оглянулся, увидел его и сказал что-то другому. Тот, затем и другие всадники, обернулись и удивленно смотрели на него.
Тэмуджин шел, в душе набираясь твердости и убеждая себя в том, что он решил верно, надумав идти прямо к Таргудаю – сейчас, а не позже, когда тому уже доложат о неудаче с его убийством и тот успеет обдумать все и принять новое решение.
«Сейчас он еще ничего не знает, – напряженно обдумывал он, шагая по хрусткому снегу. – Он думает, что я уже мертв: ведь тот, кто свалил на меня дерево, наверно, был кто-то из загонщиков или даже сам десятник, и еще не успел доложить о том, что с убийством ничего не вышло. И сейчас Таргудай, вдруг увидев меня живым, должен растеряться и сразу не сможет ничего решить… Будет показывать вид, что испугался за меня, – гадал он о предстоящей встрече. – Наверно, будет ругать десятника, что плохо смотрел за мной, или наоборот, меня будет ругать за то, что неосторожно езжу по лесу, за то, что коня погубил, но тогда я при всех скажу, что это десятник показал мне дорогу под мертвое дерево…»