– Обещал на пятый день новой луны.
– Больше он ничего не передавал?
– Ничего, только на прощанье, поднимая последнюю чашу, он передал тебе эти красивые слова. Он словно свадебный юроол пропел и просил передать слово в слово.
Тэмуджин улыбнулся, вновь ощутив приятное тепло в груди, сказал:
– Ладно, позовите ко мне нукеров и отдыхайте.
Те пришли сразу. Тэмуджин сидел задумчивый и обрадованный вестью, принесенной братьями; в ушах его все еще звенели торжественные слова анды. Он движением головы пригласил нукеров присесть, взглянул на Джэлмэ:
– Ты поедешь к Мэнлигу и расскажешь ему обо всем. Вместе вы направитесь к отцовскому войску и передадите тысячникам мой приказ: «Идем в поход на меркитов. С запада на помощь к нам идет хан Тогорил, с востока идет Джамуха. Поднимайте войско и приведите его к Керулену, к тому броду, что ниже устья речки Тана. Там мы соединимся с войском хана и пойдем на встречу с Джамухой».
Тот с готовностью кивнул, всем своим видом заверяя, что сделает все быстро и точно. Тэмуджин посмотрел на Боорчи.
– Ты поедешь к хану Тогорилу и скажешь, что я буду ждать его на Керулене, в первый день новой луны. Буду стоять напротив брода на северном берегу, там, где стоит одинокая кривая сосна, туда его и приведешь.
Тот так же молча кивнул.
– Ну, берите с собой еду, все, что нужно, и поезжайте.
Отправив нукеров, он долго сидел один. Ответ Джамухи воодушевил его – было ясно, что тот с охотой взялся помогать ему. Тэмуджин был уверен, что отцовские тысячники выполнят приказ. Осталось лишь дождаться того дня, когда хан и анда соберутся и выйдут в поход. Мимолетно вспомнился Кокэчу, но он отчужденно подумал о нем: «Пусть пока побудет в сторонке, его это заставит немного призадуматься обо мне – поймет, что я могу обойтись и без него».
И только теперь он вспомнил о том, что надо поговорить с матерью – о Сочигэл, да еще расспросить о ее прежних отношениях с меркитским нойоном и убрать эту недоговоренность между ними.
Борясь с нежеланием, зная, что разговор будет трудный, он пошел в большой чум.
О поведении Сочигэл, о том, что она, скорее всего, выдала врагам Бортэ и Хоахчин, Тэмуджин подумывал время от времени, когда ехал от кереитского хана, но до того как решить все неотложные дела, он держал эти мысли в стороне.
Мать сидела у очага, зашивала порванную кем-то из братьев рубаху. Тэмулун сидела рядом; с ее лица до сих пор не сходил затаенный испуг, и она все время держалась рядом с матерью. С болезненной тоской взглянув на вошедшего Тэмуджина, она быстро встала, отошла на женскую половину и стала у стены, не зная, сесть ей или стоять в присутствии старшего брата.
Тэмуджин прошел на хоймор, сел, мельком взглянув на мать. На ней, было видно, тяжело сказались постигшие семью напасти. Она сгорбилась, будто разом постарела на много лет, и сидела, как подраненная стрелой птица. Страдальчески прищуренные глаза, словно от какой-то внутренней боли, выдавали ее надорванное состояние. Лишившись почти всего хозяйства и оставшись без троих взрослых женщин рядом, теперь она была вконец растеряна и, казалось, не знала, как дальше ей быть. Лишь женская привычка все время что-то делать заставляла ее работать, не оставаться без движения. Тэмуджину стало жалко мать, ему не хотелось втягивать ее в тяжелый разговор, но он через силу заставил себя сказать:
– Нам надо поговорить.
– О чем? – застыв бесстрастным лицом, она лишь напряженным голосом выдала свое волнение.
– Сначала поговорим о Сочигэл. Ведь она предала нас. Что мне сделать с ней, когда увижу ее?
Мать долго молчала.
– Мы не знаем точно, предала она или нет, и потому не можем так говорить.
– Какое нужно еще доказательство, чтобы нам увериться в этом? – зная нрав матери, Тэмуджин набирался терпения. – Она сама далась им в руки, пришла прямо на поляну, показалась им на глаза… Она все сделала, чтобы попасть к ним. Ведь если бы она не хотела этого, то обошла бы то место стороной, лес ведь большой и она не совсем сумасшедшая…
В глазах матери пропала недавняя отрешенность, она выпрямила спину и, видно, вникая в дело, решила отстоять свое.
– Ошибиться может каждый, а людям надо верить, – опустив шитье и грустно глядя в огонь очага, она стала говорить. – Даже если все указывает на то, что она изменила нам, должна быть возможность ей оправдаться, потому что на свете все может быть. Даже если и решила она предаться им, думая, что это тайчиуты, какой от этого теперь прок? Того, что случилось, не вернешь, а скоро ты будешь в такой силе, что тебе уже не будет дела до того, что она сделала. А ведь она мать нашего Бэлгутэя, как же он переживет такое, если ты ее обвинишь и предашь наказанию? Так что пусть она живет, она и так несчастна, а хороший нойон должен уметь отпускать даже самую тяжкую вину.