– А ну, тихо-о!..
– Замолчите!! – голоса воинов потонули в диком крике пленных.
Воины, разъяренные от непроходимого шума, схватились за кнуты. Замелькали в воздухе тонкие витые ремни. От этого крики лишь усиливались; тысячные голоса, сливаясь в один сплошной вой, разнеслись по окрестностям. Из-за крайних юрт куреня выходили многие воины и удивленно взирали на происходящее.
Один из всадников охраны догадался: он подскакал к ближней кучке, вырвал у одной из женщин трехгодовалого ребенка, схватив за ворот рубахи, вынул из-за пояса нож и поднес острие к голому животу малыша.
– Тихо! Замолчите! Или перережем ваших детей!
К нему присоединились сразу с десяток воинов: вырывая из толпы детей, поднимая их над головой, подносили к ним ножи.
– Ти-и-хо!!!
Толпа в середине разом притихла; женщины немо дрожали, прижав руки к губам. Ужас заплескался на их лицах, и вокруг быстро установилась тишина. Немногих тех, кто продолжал голосить, воины успокаивали кнутами, грозя саблями и копьями.
– Ну, быстро исполняйте, что велено! – крикнул сотник.
Толпа медленно начала приходить в движение. Киятские воины поторапливали, щелкая кнутами, наезжая лошадьми, подталкивая самых медлительных остриями длинных копий, заставляли их шевелиться быстрее.
Тэмуджин оставался на месте и терпеливо ждал. Наконец, меркитская толпа разделилась на несколько частей, замерла неподвижно, и он тронул коня вперед.
Подъехав к арбам, он всмотрелся в меркитских женщин. Дородные, с властными чертами лиц, они смотрели на него со смешанным страхом и ненавистью. Видно было, что они пренебрежительно смотрели на его возраст, считая каким-то мальчишкой.
«А как вы смотрели на мою Бортэ, когда били ее?.. – подумал он. – Наверно, злобой горели, живьем готовы были съесть… Ну, подождите, посмотрю я сейчас на ваши лица…»
– Я муж той, которую вы и ваши мужья мучили и истязали, – сказал он, все так же пристально глядя на них.
Женщины опустили взгляды, прикусив губы. Непримиримо и хмуро смотрели они себе под ноги.
– Кто хоть раз поднял руку на мою жену, выйдите вперед, – сказал Тэмуджин.
Толпа молчала.
– Не зря говорят, злобный народ, – усмехнулся один из сотников, стоявший рядом. – Еще и упорствуют, не хотят признаваться.
Женщины продолжали молчать.
Тэмуджин подъехал к толстой женщине лет тридцати, дерзко посмотревшей на него исподлобья.
– Ты чья женщина? – спросил он.
Та лишь сверкнула глазами, промолчала.
Тэмуджин, потянувшись, выхватил из-за пояса сотника топор, и, привставая на стременах, со всего размаха зарубил ее, ударив в голову. Остро отточенное лезвие топора как тоненькую мышиную кожицу пробило войлочную шапку на голове женщины, углубившись в кость черепа, и шапка осталась на лезвии. Кровь хлынула из разрубленного черепа, женщина рухнула на землю, растянув руки в стороны…
Тэмуджин снял прицепившуюся к лезвию топора шапку, бросил на убитую и подъехал к следующей, помоложе, приподнял окровавленный топор.
– А ты чья?
Та задрожала, с трясущимися губами глядя на него, невнятно пробормотала:
– Я… Худуна… я сейчас выйду, разрешите мне выйти…
Женщины, испуганно озираясь, обходя истекающую кровью убитую, стали выходить. Набралось их человек тринадцать.
Тэмуджин объехал их и встал перед ними. Лица у всех были искажены от страха, глаза молили о пощаде.
– Сейчас вы все пойдете к моей жене и будете просить прощения, – сказал Тэмуджин. – Кого она не простит, тех прикажу привязать за волосы к хвостам диких жеребцов и пустить по степи. Идите!
Тэмуджин приказал направить с ними десятку воинов.
– Чтобы не заблудились, – холодно улыбаясь, пояснил он.
Он проводил взглядом толпу женщин, направлявшихся, спотыкаясь, к куреню и вновь повернулся к толпе пленных. К нему приближался дородный старик в белой замшевой рубахе. Встав перед ним, и глядя без страха, возмущенно промолвил:
– Я скажу вам, нехорошо воину и нойону поступать так. Молодому воину подобает показывать себя в поединках с мужчинами, а не рубить безоружных женщин.
– Что? – недобро усмехнулся Тэмуджин, чувствуя, как внутри у него вновь разгорается безудержный гнев. – А ты как смеешь мне указывать, что подобает, а что не подобает? Не твои ли это сыновья напали на нас, а теперь скрываются? Так получи же то, что они заслужили…
Страшным ударом топора он раскроил череп старику, вбив узкое стальное лезвие ему до самых скул. Тот постоял несколько мгновений с разваленной головой, моргнул глазами и подкошенным деревом свалился набок. Из раскроенного черепа на травянистую землю ручьем хлынула кровь.