Служанка налила из парившего на очаге котла суп. Тогорил осторожно отпивал из белой костяной чаши, держа его на трех пальцах. Наконец, он поставил чашу на край стола. Тэмуджин заметил, как изменилось его лицо, став безулыбчивым, строгим.
– Теперь поговорим о деле, – сказал хан.
Тэмуджин отставил свою чашу, приготовился слушать.
– Ты верно все обдумал, – хан вертел в руке тонкую костяную палочку, которой он, видно, чистил зубы, и задумчиво смотрел в огонь, – если джадаранский улус сохранится за Джамухой, тебе потом будет легче управиться с южными монголами.
Тэмуджин дрогнул, взглянул на него, желая возразить, но Тогорил властно двинул рукой, останавливая его.
– Знаю, знаю, ты хотел выручить своего анду, как и полагается истинному мужчине, но я говорю о другом…Ты решил все верно, за это я тебя хвалю, и мы должны сделать все быстро, пока братья Хара Хадана еще не зашли слишком далеко и пока Таргудай не возобновил войну… Я решил так: в эти же дни я с четырьмя своими восточными тумэнами наведаюсь на Керулен и заставлю джадаранских нойонов вернуть все Джамухе, посажу его на отцовский трон. Оттуда я направлю своих послов к тайчиутскому Таргудаю и повелю ему больше не нападать на керуленских монголов. А тем укажу, чтобы в своем благополучии и безопасности были благодарны одному только Джамухе. Это должно возвысить вес твоего анды, его станут уважать. И вот тогда в вашем племени все станет по своим местам, все успокоятся, а там и твое время подойдет. Ну, что спокойно ли теперь твое сердце?
Горячее чувство радости волной окатило Тэмуджина и он, не зная как держать себя перед ханом и его родней, счастливо улыбался, прерывисто дыша и с благодарностью глядя на Тогорила.
– Ну, что, рад? – повторил вопрос тот, усмешливо косясь на него.
– Очень рад, – признался Тэмуджин.
Разом стало светло на душе. «Наконец-то все становится ясно, – думал он, чувствуя, как бьется в груди его сердце, – теперь и Таргудай прижмет хвост, и Джамуха будет в силе, и мой улус никуда не денется…».
– Одно дело мы решили, – сказал Тогорил, – теперь остается другое. Я хочу, чтобы сейчас ты побратался с моим сыном, так же, как когда-то мы побратались с твоим отцом. Времена быстро меняются, мы не знаем, что будет не то, что через год – через полмесяца. В жизни бывает так, что сейчас ты стоишь на вершине горы, а завтра окажешься в глубокой яме и не будешь знать, как из нее выбраться. Поэтому вождь должен иметь таких друзей, на которых он может положиться в трудную пору.
Тэмуджин, сразу осознавая правоту хана, с готовностью посмотрел на Нихла-Сангума. Тот, видно, не ожидая такого поворота, с изумленным лицом оглянувшись на отца, недовольно передернул плечами. Презрительно покосился на Тэмуджина и опустил голову, упрямо нахохлившись.
Тогорил-хан потемнел лицом, гневно сдвинув брови. За столом стало тихо.
– Мой сын вырос в неге и благополучии, – с заметным усилием сохраняя спокойствие в голосе, сказал Тогорил. – Ни разу в жизни не испытал он страха смерти, не был в плену, не скитался в нужде по степи и лесам, не зная, где найти спасение, к кому приклонить голову. В малые годы, когда наше племя потрясали смуты и войны, он жил в племени своей матери, у сородичей хара-хитадского хана. Там он привык к роскоши и легкой жизни, да и вернувшись ко мне, ни в чем не знал отказа, вот и вырос легкомысленным, строптивым. Но это до поры. Жизнь его заставит поумнеть…
Тэмуджин, за бесстрастным лицом тая свое удивление, наблюдал за ними. Он впервые видел, чтобы сын показывал норов своему отцу. «Может быть, у ханских сыновей особые права? – гадал он. – У нас за непослушание отцу по закону могут лишить большого пальца на правой руке…».
Тогорил властно двинул рукой, утвердившись в каком-то решении, и объявил:
– Поскольку Тэмуджин является сыном моего анды, которому я обязан ханством, и поскольку анда мой покинул этот мир, я объявляю его сына своим сыном. Отныне я буду считать вас обоих своими сыновьями и потому вы сейчас же должны свершить обряд и побрататься. Ну, Нилха-Сангум, – он требовательно посмотрел на него, повышая голос, – подойди к Тэмуджину…
Тот, покраснев лицом, медленно поднялся на ноги и, не глядя ни на кого, встал рядом. Тэмуджин поднялся к нему навстречу, ища его взгляда.
– Мать, подай им чашу с молоком, – приказал Тогорил.
Та поднялась с изменившимся лицом, сдерживая недовольство, подошла к подставкам на восточной стене. Звякнула в ее руках посуда.
Братья хана под нахмуренными бровями прятали взгляды. Они, казалось Тэмуджину, тоже были не согласны с внезапным решением хана, не хотели брать в свой круг постороннего.