Солнце только что оторвалось от гребня восточного холма, когда от куреня к выстроенным тумэнам двинулась пестрая толпа всадников. Впереди выделялись хан со своей свитой. Кереитские нойоны и ханские нукеры в ярких желтых и красных накидках поверх доспехов, покрывающих крупы их коней, в позолоченных сартаульских шлемах, на отборных, лоснящихся вычищенной, блестящей на солнце шерстью конях, резко выделялись в общей толпе. Рядом с ними керуленские нойоны выглядели серо, тускло. На них и лосиные дэгэлы, обшитые синим шелком, и кожаные шлемы с железными пластинами были попроще, а кони, хоть и в посеребренной сбруе, выглядели диковато, не были так ровно подстрижены и почищены, как у кереитских меринов. С густыми гривами до колен, с облезлыми пятнами линялой весенней шерсти на боках, полуобъезженные монгольские жеребцы по-волчьи скалили зубы, храпели, злобно косясь на ухоженных кереитских коней.
В толпе среди нойонов ехали шаманы и многие старейшины от лучших семейств джадаранского улуса. Позади плелся простой народ, харачу – где-то сбившись кучками, а где и разбредаясь овечьим стадом, – все еще тянулся из-за крайних юрт куреня.
Джамуха и Тэмуджин ехали по правую руку Тогорила. Тэмуджин, уступив анде место рядом с ханом, искоса посматривал на него, сдерживая улыбку, тихо радуясь за него. Думал он и о себе, ощущая приятное чувство гордости и удовлетворения:
«В этом ведь и моя заслуга, никто иной как я призвал хана на помощь… – и, глядя на выстроенные впереди, на склонах холмов, темные колонны джадаранских войск, на огромную движущуюся толпу вокруг, и все еще не до конца веря себе, он как-то по-новому взглянул на себя. – Вот и я как будто бы стал участвовать в жизни племени, прилагать руку к ее ходу. Ведь на самом деле я один заварил все это дело (да неужели это все я один сотворил?!.. Ну, а кто же больше?), по моей воле сейчас курултай этого крупнейшего на юге рода избирает своим вождем Джамуху… Разве каких-то два года назад, при жизни отца, для меня такое было мыслимо?.. Тогда казалось, что только большие люди, взрослые, умудренные жизнью нойоны, могут давать ход таким большим событиям, решать судьбы родов и всего племени. А сейчас и я сделал свой ход, и немалый… Вот как свершаются большие дела…».
Чувство своего могущества, значительности и способности к большим делам приятно согревало ему сердце, и он долго еще носил в себе ощущение силы, причастности к избранным, поворачивающим жизнь в племени, зачинающим великие события в степи.
Джамуха, несмотря на теплое утро одетый в пышную лисью шубу (Тэмуджин, глядя на него, догадался, к чему это: чтобы издали для своих воинов казаться крепким, дородным, чтобы не бросалась в глаза его мальчишеская худоба) и высокую соболью шапку, молчал, восседая на высоком белом жеребце, с нерешительной задумчивостью смотрел на приближающиеся колонны родового войска. Следом за ним ехал его ближний нукер, тот самый юноша, который приезжал в стойбище Тэмуджина с вестью от Джамухи, и держал его знамя – старое длинное копье с пышно расчесанным черным хвостом.
Тэмуджин заметил, как анда как-то понемногу сгорбился в седле, его будто охватила какая-то слабость, неуверенность перед подступающей тяжестью власти в своем роду. Ответственность за жизнь многотысячного отцовского улуса и улусов дядей сейчас должна была всей громадой навалиться на его неокрепшие плечи. Завтра же дядья начнут приступать к нему со своими спорами, притязаниями, одних нужно урезонить, других поддержать, а еще скоро начнется перекочевка на весенние пастбища, дележ урочищ с соседними родами, внутри рода – тут и споры, обиды, советы со старейшинами, с шаманами, обращение к богам за помощью…
Глядя на анду, Тэмуджин думал: «Или будешь сброшен и раздавлен этой тяжестью, или оседлаешь, приручишь и будешь править, как умелый всадник правит норовистым конем». Он представил себя на месте анды, как он принял бы старшинство над улусами беспокойных и задиристых киятских нойонов, и словно на себе почувствовал тяжелое ярмо, подумал: «Нелегка ноша, но и мне суждено носить ее, как когда-то носил тяжелую кангу на шее…».
На ровном месте в низине, в половине перестрела перед колоннами всадников была сложена большая куча сосновых сучьев для жертвенного огня. Толпа нойонов приблизилась к ней и остановилась. Нойоны спешивались, передавали коней нукерам.
К Тогорилу протолкнулся хонгиратский Дэй Сэсэн, обратился с почтительной улыбкой на обветренном лице:
– Что ж, пусть джадараны начинают свои обряды, а мы посмотрим со стороны. Тут у нас приготовлено удобное место…