Джамуха, потупив взгляд, слушал его. Он долго молчал, раздумывая, а затем расслабленным голосом сказал:
– Что ж, наверно, ты прав, анда. Зверей и вправду много, мне это говорили, когда я ехал сюда… Да это Алтан с Даритаем все нашептывали мне: мол, что это такое, без слова тобши останавливают облаву, съезди и разберись. Да что с них возьмешь, старые люди, иного не понимают, кроме как держаться обычая… Что ж, раз я приехал к тебе, давай мы вместе побрызгаем хозяевам тайги.
– Это можно, – сказал Тэмуджин, облегченно вздохнув, удовлетворенный тем, что у анды хватило ума согласиться с ним. – Выпьем, и ты поезжай обратно, ты ведь тобши и должен вести себя достойно. А поговорить и отпраздновать удачу у нас будет время и завтра, и послезавтра.
– Я все понял, анда, не говори больше ничего. – Джамуха с расслабленной хмельной улыбкой смотрел на него. – Сейчас я поеду.
– Вот это хорошо. – Тэмуджин махнул Боорчи и Джэлмэ, поглядывавшим от соседнего костра. – Принесите нам архи!
Они, побрызгав духам, выпили, и Джамуха, кивнув ему на прощание, сел на своего заиндевевшего жеребца и тронул в темноту, в сторону своего крыла. Тэмуджин долго смотрел ему вслед и думал: «Каков бы он ни был, какие бы помыслы ни держал в голове, а сейчас ни мне, ни ему не нужны склоки между нами». А еще ему врезались в память слова анды о том, что Алтан с Даритаем нашептывали ему, натравливали, настраивали против него…
«Еще этих между нами не хватало, – раздраженно подумал он. – Правду говорил отец: где этот Алтан, там всегда какая-нибудь смута… С малых лет был таким…»
VII
Едва забрезжил над восточной горой рассвет, морозную высь над тайгой вновь прошили сигнальные стрелы. Воины вставали, оставляя недогоревшие костры, садились на коней, занимая свои места в цепи. Вскоре еще раз прозвенели две стрелы – на этот раз вперед, в сторону звериного стада, и движение началось. Вновь разнеслась над лесом охотничья песня, мерно залязгали в такт ей удары железа. Спереди донесся глухой шум, хруст ломаемых ветвей, звериный рык… – вспугнутые звери тоже начали движение.
Но уже шагов через триста загонщикам пришлось остановиться: скопившиеся перед ними звериные стада уперлись, передние не давали хода задним, словно подошли к какой-то невидимой стене. Чем ближе подходили к опушке, тем теснее становилось зверям в кругу.
Вновь взлетели сигнальные стрелы – в просветах между деревьями они с протяжным свистом взметнулись к зениту, всадники натянули поводья, стих многоголосый рев. Сотники и десятники заспешили вдоль рядов, принялись за устройство новой ловушки. Тысячники стояли на месте, не вмешиваясь, молча наблюдали за ними: за вчерашний день все облавщики приноровились к делу так, что каждый знал свое место и понимал все с полуслова.
На другой стороне джадараны устраивали свою ловушку, от них доносились крики отдаваемых приказов.
Тэмуджин уже не ездил смотреть на то, как охотники устраивали ловушки и расстреливали зверей; он вместе со старейшинами находился у большого круга. После того как стали расставлять стрелков не кругом, а прямым проходом, потери в людях прекратились почти совсем. Начиная со второй ловушки до последней за вчерашний день в киятском крыле не было ни одного убитого и даже раненого, а в джадаранском, как сообщали, пострадало всего пять или шесть человек, но зверей, попадавших в мешки, уничтожали всех до единого…
Все шло как будто хорошо, и лишь одно беспокоило вождей и старейшин: пропажа Кокэчу. Тэмуджин никому не сказал об открытии Джэлмэ – о волчьих следах на тропе исчезнувшего шамана. Саган по просьбе старейшин послал своих людей к другим шаманам, находящимся в разных местах облавного круга, чтобы спросили их, не знают ли, где Кокэчу. Вернувшись, те доложили, что шаманы ничего не знают. Никто из них не проявил тревоги по поводу его исчезновения, из чего старейшины поняли, что шаманы что-то знают, но не хотят говорить. Беспокойство стариков теперь было не о самом шамане, а о том, почему он так внезапно удалился, не связано ли это с их нынешней облавной охотой или с какой-либо напастью в жизни улуса.
В течение второго дня в обоих крыльях устроили по двенадцать ловушек и добыли, как потом было посчитано, больше тринадцати с половиной тысяч зверей. Когда цель охоты изменилась и главным стало не успеть выгнать зверей к установленному сроку, а сократить их поголовье, то и общее движение замедлилось. Загонщики шли не спеша, часто останавливаясь там, где заставали большое скопление животных. Зато в ловушки они с каждым разом запускали все больше поголовья и если в первый день ограничивались тремя-четырьмя сотнями голов, то на второй день загоняли до пятисот, а позже и до шестисот голов.