Он стал тщательно перебирать в памяти все недавние встречи с андой. В последний раз это было дней пять назад, перед его отъездом. Джамуха пришел, как обычно, подвыпивший, жаловался на морозы, что они не дают никуда выехать, а дома ему делать нечего, оттого он и запил.
«Как закончатся эти холода, – воодушевленно говорил он тогда, – поеду по своим войскам и табунам, займусь настоящим делом…»
Как ни вспоминал Тэмуджин, ничего такого, что ясно указывало бы на то, распускает он слухи про него или нет, он не мог найти.
«У меня ничего нет, чтобы подумать на анду, – размышлял Тэмуджин. – Но слухи идут… а может быть, не он, а кто-то другой их распускает. А кто?.. Если схватить тех, кто больше всех об этом болтает, и хорошенько допросить их, начать разматывать этот клубок, истину можно установить, но тогда поднимется шум, сплетни еще больше разгорятся, навыдумывают на сто лет вперед, и позора не оберешься, а враги будут смеяться. Нет, это не годится… Надо, чтобы поскорее все утихло, чтобы сплетники замолчали. Но как это сделать?..»
Взглянув на братьев, он спросил:
– Вы когда видели Бортэ? Она уже знает об этих слухах?
Те переглянулись, раздумывая.
– Я недавно видел ее, она проходила в молочную юрту, – сказал Бэлгутэй. – Была веселая… нет, она ничего не знает.
– Пусть бы и не слышала ничего, – вздохнул Тэмуджин и признался братьям в сокровенном: – Очень жалко мне ее, сердце разрывается, как подумаю, какие муки перенесла она там… Я ведь тоже был в плену, знаю, как тяжело в неволе, но я был у своих соплеменников, меня никто и пальцем не мог тронуть, а она – в чуждом племени, на чужой земле. Знаете, что там с ней делали? Все ее тело было синее от побоев… А теперь все эти разговоры, дыма ведь не утаишь, вонь так и будет идти… – Он скрипнул зубами, голос его налился злостью. – Ненавижу всех этих болтунов и бездельников, у которых больше нет заботы, кроме как чернить людей, обливать грязью. Видно, у этих ничтожных людей вся радость в этом. Вместо того, чтобы о своей жизни подумать, своими делами заняться, они будут ходить и рассказывать о других, днями и ночами болтать о том, что их не касается…
Он замолчал, ожесточенно глядя на очаг. Братья терпеливо ждали.
– Вот что мы сделаем, – наконец сказал Тэмуджин, и в глазах его блеснул знакомый холодный огонь. – Сейчас вы с Джэлмэ и Боорчи возьмете с собой нукеров, разыщете эту косую бабу, допросите и узнаете, от кого она все это слышала. Узнаете, кто еще в нашей части куреня болтает об этом, схватите всех и отрежете им языки.
Бэлгутэй испуганно покосился на него, но осмелился спросить:
– Брат, может быть, это слишком уж круто, может, их просто хорошенько отхлестать плетьми?
– Замолчи! – зло покосился на него Хасар. – С болтунами так и надо поступать. Моя бы воля, я их за волосы привязывал к хвостам диких жеребцов и пускал в степь.
– Сделайте так, как я сказал, – твердо повторил Тэмуджин. – От этого народу будет только польза: меньше пустых разговоров – больше времени на нужные дела. И объявите всем, что отныне я запрещаю всем упоминать про плен моей жены. Пусть все вобьют себе в головы: это никого не касается, кроме меня одного! Исполните все как можно быстрее и доложите мне.
Братья ушли. Слышно было, как проскрипели по снегу их шаги в сторону своей юрты. Вскоре у коновязи послышался глухой шум, негромкие голоса. Звякнули удила, донесся удаляющийся топот копыт.
Тэмуджин посидел, глядя на потухающие угли, успокаивая себя, и, выждав некоторое время, пошел в большую юрту.
У очага сидели все женщины его айла: мать Оэлун, Бортэ, сестрица Тэмулун и Хоахчин. Старая рабыня, увидев Тэмуджина, засобиралась к себе в молочную юрту, но Оэлун не отпустила ее.
– Сиди, сиди, допьем вместе архи, – сказала она, с улыбкой глядя на раздевавшегося Тэмуджина. – Не стесняйся нашего нойона, ведь было время, когда ты ему пеленки меняла, а теперь он вот каким человеком стал. Гордись!
– Я и горжусь… и радуюсь своей судьбе: на свете нет, наверно, ни одной такой рабыни, кроме меня, чтобы ела, да еще пила архи вместе со своими нойонами, – улыбнулась та. – Я всегда думаю, что жизнь у меня лучше, чем у многих вольных людей.
– Не говори так, – с улыбкой сказала Оэлун, подливая ей в чашку из домбо. – Никакая ты не рабыня, ты наш человек. А хочешь, мы тебя замуж выдадим? В любом нашем курене найдется старик, который согласится жить с тобой.
– Что ты говоришь, моя хатун!.. – со смехом замахала та. – Ты что, не видишь, какая из меня невестка? Ты еще калым за меня запроси.