– Нет уж, пусть будет по-твоему, потому что ты прав. Надо все делать правильно, неправильно делать нельзя. А я снова неправ, и потому нельзя делать так, как я говорю.
– Ну, брось, анда. Мы ведь не малые дети, надо делать все, чтобы было к лучшему. Вот ты посмотри, как все у нас хорошо – о чем нам еще жалеть? Мы вместе, нас поддерживает кереитский хан, мы с тобой – сильнейшие в монгольском племени нойоны, никто с нами теперь не справится. Потому мы и должны всеми силами крепить нашу дружбу… Вот сейчас разговоры пошли по куреню о моей жене, будто ты что-то разузнал про нее и рассказываешь. Разве я поверил этому, разве пошел на поводу этих пестрых языков? Я крепко подумал над этим и понял, что все это вранье, а потому взял и наказал этих сплетниц, чтобы больше не болтали. А потом и ты наказал своих, и мы вдвоем правильно сделали, пусть отныне никто не думает пытаться рушить нашу дружбу, верно? Ведь это кто-то нарочно придумал, я думаю, кому-то не по душе наша дружба, кто-то боится нашей общей силы. И мы никому не должны показывать, что между нами какая-то трещина, потому что туда они и будут бить, чтобы ослабить нас. Верно я говорю?
– Верно говоришь, анда. – Джамуха некоторое время задумчиво смотрел на огонь и вдруг, вновь воспрянув своей переменчивой душой, возбужденно заговорил: – Но кто-то ведь это придумал, а кто? Как ты думаешь, анда, кому это надо?.. Не-ет, это дело нельзя так оставить, завтра же надо взять всех, кто участвовал в этой болтовне, и допросить, огнем их жечь, но найти тех, кто сочинил эти сплетни.
– Нет, анда. – Тэмуджин покачал головой. – Если начнем ворошить это дело, разговоры разойдутся на все монгольское племя, а я не хочу этого. Пусть лучше так все и утихнет. Самых ярых болтунов мы укоротили, остальные теперь побоятся распускать языки. Давай на этом остановимся. И еще, ведь мы с тобой не знаем, кто на истоке этих сплетен. – Тэмуджин понизил голос, доверительно глядя на анду. – Это могут быть и дядья твои, или мои, или эти керуленские нойоны, а может быть, и Тогорил-хан.
Джамуха удивленно посмотрел на него.
– Тогорил? Ты так думаешь?
– Это может быть кто угодно, даже тот, на которого никогда не подумаешь. Тогорил ведь воровал табуны у нас с тобой, там, за Хилгой. Почему бы ему не попытаться нас с тобой разъединить, чтобы мы ослабли перед ним и больше от него зависели?
Джамуха застыл взглядом, задумавшись.
– Верно говоришь, может быть и так. Эх, что за люди вокруг, никому нельзя верить. – Он изумленно покачал головой. – Как можно жить среди таких людей?
– Мы их не изменим, надо как-нибудь жить с ними. Но если мы с тобой не порушим нашу дружбу, будем неразрывны, тогда мы никому не под силу.
– Ты прав, анда! Ах, как же ты прав! Да никакой мудрец с тобой не сравнится! Давай мы с тобой выпьем за нашу дружбу, потому что, верно ты сказал, нам вместе никакой враг не страшен.
– Давай выпьем.
Джамуха, воодушевленный новым оборотом дела, со стуком поставил перед собой чашки и налил, переливая через край.
– Будем отныне неразлучны! – Он высоко поднял свою чашу.
– Да, анда.
Глядя друг другу в глаза, выпили до дна.
– Надо сказать, чтобы нам приготовили еды побольше и повкуснее, – отдышавшись, сказал Джамуха. Он пошевелился было, чтобы встать. – Ты посиди, а я быстро.
– Нет, анда. – Тэмуджин остановил его за руку. – Утром хочу съездить на западную сторону. Пойду посплю, чтобы набраться сил.
– А я думал, мы с тобой посидим, поговорим. – Тот разочарованно смотрел на него. – А может, останешься, что ты там будешь делать, в степи, при таком холоде?
– Не могу, я уже передал тамошним тысячникам, что будем осматривать дозоры, они ждут меня.
– Что ты за беспокойный человек, анда, давай оставайся, – неотступно уговаривал его Джамуха. – Потом будет время, осмотрите все, а сейчас давай мы с тобой попируем, поговорим по душам. Я тебе еще девушек покажу, у меня есть, сам отбирал из меркитских пленниц. Лучшую подарю, какая будет тебе по душе.
– Нет, анда, у меня есть моя Бортэ, и люди сегодня будут ждать меня. Я пойду, анда, ты уж не сердись. – Тэмуджин обнял его за плечи, прижал к себе и поднялся.
– Ну что ж, непоседа ты, все хочешь вперед успеть. Ну, иди уж, а я тут посижу еще, подумаю один.
Тэмуджин вышел и, шагая к своей юрте, думал: «А он все такой же, не изменился. Хороший парень, но очень уж обидчивый – сколько он накопил всего за эти годы! Больше не нужно давать ему повода обижаться, и тогда, может быть, наладится все между нами, снова все будет хорошо…»
II
Бортэ еще до рассвета проводила Тэмуджина в поездку на западную сторону и осталась в большой юрте одна. Матери Оэлун нездоровилось: простыв, еще со вчерашнего дня она жаловалась на боль в горле и не выходила из своей юрты. Хоахчин вместе с рабынями в кожевенной юрте выделывала лосиные шкуры.