Бортэ вскипятила для матери Оэлун молока на топленом кабаньем жире, отнесла ей и, воспользовавшись одиночеством, принялась за выделку беличьих шкурок, во множестве навезенных с облавной охоты. Она решила к рождению ребенка сшить из них детское одеяло, чтобы было во что его заворачивать на холоде. В присутствии других, даже при матери Оэлун, она стеснялась что-то готовить для будущего ребенка, и теперь она торопилась наверстать упущенное. До родов, по ее подсчетам, оставалось не более месяца, а многое еще не было готово.
Убрав посуду, она удобно уселась перед очагом, зажгла светильники, подбросила в огонь аргала. Положив рядом с собой большой ворох перевернутых наизнанку шкурок, налила в чашку прокисшего молока и, набирая его в рот, маленькими струйками капая на шкурку, стала разминать ее руками.
Живот ее увеличился, и нагибаться ей становилось труднее. Меркитский отпрыск в ней (Бортэ даже не знала, от кого из тех мужчин она понесла) все чаще давал знать о себе, толчками напоминая ей, что пора подавать ему корма.
Бортэ с тревогой ждала того времени, когда придет пора ей рожать.
«Ребенок не от мужа! – каждый раз, словно ошпаренная, с отчаянием думала она. – Как мне пережить этот позор? Все у нас шло хорошо, жили дружно, и вдруг… За что же меня так наказали боги? Разве я перед ними так уж сильно нагрешила?»
Она мысленно перебирала всю свою жизнь с малых лет, сколько могла себя помнить, гадала, когда она могла сделать что-то неугодное богам или духам. Больших грехов, она была уверена, за ней не могло быть. С ранних лет она приучена была осторожно обращаться с водой или огнем, в ручей или реку не лезла с грязной посудой, к очагу не поворачивалась спиной, не забывала положить в огонь масла или мяса. Всегда старалась не пролить молока на землю, перед онгонами вела себя прилично…
«Забыла угостить какого-нибудь большого духа, когда нужно было? – перебирала она в памяти возможные случаи. – Или не поклонилась на святом месте? Но такого не может быть, разве что в самом раннем детстве… Найти бы какую-нибудь шаманку и расспросить обо всем подробно…»
Но шаманок поблизости не было, а у Кокэчу, который иногда приезжал к ним в гости, спрашивать было неловко…
Одно лишь утешало Бортэ, что Тэмуджин по-настоящему жалеет ее и ни разу ни словом, ни взглядом не показал недовольства ее беременностью от меркитского плена. Он был даже по-мужески заботлив к ней. Несколько дней назад, увидев, как она снимает с огня котел с мясом, он недовольно сказал, обращаясь ко всем:
– Почему она поднимает тяжелое, разве некому ей помочь? Тогда приведите сюда меркитских пленниц, пусть с утра до вечера прислуживают ей.
Присутствовавшая при этом Хоахчин, видно, приняла это на свой счет или не желала допускать в большую юрту чужих – теперь она все свободное время старалась находиться при ней, помогала, как могла. Лишь по утрам она неизменно находилась в молочной или кожевенной юрте, задавая работу рабыням – тем же меркитским пленницам.
Мать Оэлун также была ласкова и добра с невесткой, хотя она строго следила за тем, чтобы она не простужалась, требовала надевать теплые чулки и козью безрукавку. Частенько бывало, что она по-матерински ругала ее, увидев, как она второпях, неодетая перебегает из юрты в юрту.
Лишь младшие братья по-прежнему сторонились ее, но Бортэ терпела, делая вид, что не замечает их отчужденности. Перед снегами она сшила для них по паре чулок из козьей шкуры, и те надевали – видно, боясь гнева матери Оэлун.
Бортэ взялась уже за четвертую шкурку, когда заметила, что огонь в очаге стал ослабевать. Потянувшись, она наклонила корзину для топлива – на донышке оставалось лишь несколько мелких кусков. Отложив шкурку, она с усилием поднялась, чувствуя, как затекли и онемели у нее ноги; прошлась, хромая на правую – в ступнях покалывало; подождала, пока ноги ее медленно ожили, наливаясь кровью.
Она подбросила остатки аргала в очаг и, набросив на плечи доху, вышла с пустой корзиной из юрты.
Морозный наступал рассвет. На востоке под серой полосой неба занималась красноватая заря – словно под пеплом теплились угольки лучей все еще скрывавшегося за холмом солнца. «А Тэмуджин с нукерами уже далеко, – подумала она мельком, – наверно, уже много холмов перевалили…»
Унимая дрожь в теле, она огляделась. Снаружи никого не было. Из кожевенной юрты прямо к небу валил густой, темный дым. Из юрты нукеров и младших братьев доносились негромкие голоса, между ними послышался короткий смешок Тэмугэ.