– Тэмугэ! – крикнула Бортэ.
Голоса в юрте стихли, но никто оттуда не выглянул, не отозвался.
– Тэмугэ! – еще раз крикнула Бортэ.
Было все так же тихо. Полог юрты не пошевелился.
– Тэ-му-гэ! – раздельно выкрикнула еще раз Бортэ.
Глухая тишина висела в воздухе. Не дождавшись, она убедилась, что младший брат отказывается ей подчиняться, а другие братья, чьи голоса тоже были слышны только что, не спешат образумить его.
На ее крик из кожевенной юрты вышла Хоахчин, поспешно подошла и взяла из ее рук корзину.
Чувствуя, как обида и отчаяние душат ее, Бортэ вернулась в юрту. Это был первый случай, когда младшие братья открыто пренебрегли ее зовом, отказали ей во внимании. Для невестки это было жестоким оскорблением и говорило том, что в будущем нелегка будет ее жизнь в кругу родных мужа. До сих пор с их стороны не было такого враждебного выпада, как сейчас, и она все надеялась, что отношения между ними со временем наладятся.
«Что ж, если сейчас не наладилось, то рассчитывать на будущее, видно, нечего, – с тоской подумала она. – Они вырастут, и, может быть, еще не такое придется мне от них испытать. Тэмуджину некогда будет за всем присматривать, а жаловаться мужу на его родственников – для невестки хуже нет позора. Видно, отныне при них мне нужно как-то по-другому держаться…»
Огонь в очаге догорал, и в юрте становилось прохладно. Она прошла к своему месту, не снимая шубы, села. Чувство незаслуженной обиды, подступив к самому горлу, не отпускало. Надвинув на глаза лисий малахай, не вытирая стекающих по щеке слез, она впервые ощутила тоскливое одиночество в айле мужа и неуверенность в себе.
За пологом послышались шаркающие в снегу шаги Хоахчин, но Бортэ так и не пошевелилась, не вытерла слез и не сделала вида (как обычно она поступала), что нисколько не обижается на выходки младших братьев, что они даже веселят ее.
Хоахчин, согнувшись, прошла с тяжелой ношей к очагу, опустила корзину, стала подбрасывать в огонь. На лице ее проглядывалось какое-то несвойственное ей прежде суровое, решительное выражение. Молча управившись со всем и дождавшись, когда огонь разгорится, Хоахчин вышла. По звуку ее шагов Бортэ показалось, что она направилась в сторону юрты матери Оэлун. Первой мыслью у нее было броситься вслед и остановить Хоахчин, чтобы та не сообщила о случившемся свекрови, но почему-то она не сделала этого, мысленно махнув на все рукой.
Бортэ скинула с плеч шубу, успокаиваясь, вытерла насухо слезы и снова взялась за шкурки. Она надеялась в работе забыть о своем горе, привести себя в обычное состояние. Но вскоре снаружи донеслись голоса. Прозвучал негодующий голос матери Оэлун. Бортэ отложила в сторону шкурку, прислушалась.
Мать Оэлун, как было слышно, прошла к юрте сыновей. Скоро громкий ее голос зазвучал глуше – она была уже в юрте, – и почти сразу же донесся тонкий пронзительный вскрик Тэмугэ.
Бортэ вскочила на ноги и, еще не зная, как дальше ей быть, стояла на месте. Крик Тэмугэ повторился снова и почти сразу слился в сплошной пронзительный рев – видно, мать Оэлун не на шутку наказывала его.
Бортэ снова набросила на плечи шубу, вышла наружу. Крики из юрты братьев не прекращались. Она быстро пошла вперед, вслушиваясь на ходу. Сквозь тонкие вскрики Тэмугэ отчетливо слышался резкий и частый свист ремня (мать Оэлун носила с собой витый ремень, которым она в последнее время, с тех пор как они стали жить в курене, часто грозила своим озорным сыновьям за разные проделки).
Она вошла и увидела, как у левой стены на коленях ползал и извивался от боли голый по пояс Тэмугэ, а мать Оэлун с неузнаваемо ожесточенным лицом осыпала его не по-женски крепкими ударами. Спина у того вспухала красными полосами, кое-где кожа порвалась и из ранок просачивалась кровь. Тэмугэ с каждым ударом выгибался, как большая рыбина, выловленная из воды и брошенная на берег. Он тонко вскрикивал, но вопли его слабели, превращаясь в один непрерывный щенячий визг. Лицо его исказилось от боли.
Бортэ испуганно подбежала к матери Оэлун, схватила ее за руку.
– Мать Оэлун, простите его! – крикнула она, падая перед ней на колени, заслоняя собой Тэмугэ. – Он еще мал, потом все поймет и образумится.
Та нехотя опустила поднятую для очередного удара руку и, тяжело дыша, с негодованием смотрела на сына.
– В семь лет – мал? В таком возрасте иные сами себя прокармливают – охотятся на зверя, пасут скот, а этот живет на всем готовом и еще косится на тех, кто кормит его, одевает. А ну, на колени перед невесткой! Кланяйся! – Она взглянула на Бортэ, сурово велела: – А ты встань.