Рано утром из ближнего стада привезли большого белого барана, и Тэмуджин сам зарезал его, разделал тушу по костям. Женщины в молочной юрте еще с вечера выгнали архи, арзу и хорзу, а с утра наварили сметаны и затем, отмыв бараньи кишки, отварили мясо и кровь.
Когда красноватое солнце едва приподнялось над восточными холмами, за куренем показались сородичи-кияты. Хачиун с Тэмугэ, высланные в дозор сторожить их приезд, примчались оттуда бешеным галопом, огласили айл криками:
– Едут дядья!
– Впятером едут!
Мать Оэлун, выйдя из молочной юрты, взволнованно расспрашивала их:
– Кто из них едет? Дядья – все?
Хачиун, едва удерживая поводьями рвущегося коня, сгибая пальцы на руке, перечислял:
– Дядя Даритай, дядя Алтан, дядя Бури, брат Унгур и брат Хучар.
– С нукерами?
– Нет, без нукеров.
Мать тут же распорядилась:
– Уберите лишних лошадей от коновязи. Хасар, Бэлгутэй и Хачиун, втроем будете встречать сородичей!
Тэмуджин с Бортэ сели перед очагом. Бортэ держала в руках закутанного в одеяльце ребенка. За посаженную мать по уговору должна была быть мать Джамухи. За ней послали подросшую Тэмулун.
– Скажи, что сородичи уже подъезжают! – крикнула ей вслед мать Оэлун, второпях присев перед бронзовым зеркалом, наматывая на шею длинные коралловые бусы. – Пусть поторопится.
Та пришла принаряженная, в высокой собольей шапке и пепельного цвета шелковом халате, приветливо поздоровалась со всеми, поклонилась онгонам и заняла место у зыбки с женской стороны. Напротив, с мужской стороны, уже сидел Тэмугэ.
– Значит, мы с тобой будем укладывать ребенка в зыбку? – насмешливо глядя на него, спросила его Хуриган-эхэ.
– Да! – Тот, важно подбоченившись, смотрел на нее.
– Ну, тогда не ошибись, хорошенько подумай, прежде чем отвечать мне, а то, как бы беды не вышло.
– Не ошибусь, – так же важно отвечал тот. – Я все знаю.
Мать Оэлун, с улыбкой косясь на них, присела к очагу, усадив за собой Тэмулун. Рядом с ней стоял большой деревянный бочонок, наполненный пенным молоком, – это был утренний удой со всего коровьего стада. Остальные братья вышли встречать гостей.
Снаружи донесся неторопливый топот копыт. Тут же послышались голоса Хасара и Бэлгутэя, громко приветствовавших сородичей. Те отвечали и что-то спрашивали. Среди остальных слышался хриплый, похмельный голос Бури Бухэ:
– А почему он сам не встречает сородичей? Что?.. Ладно, посмотрим…
Братья приглашали гостей в юрту. Полог приоткрылся, впустив яркий утренний свет, и первым, шагнув через порог, вошел Алтан. Он был в дэгэле, покрытом темно-красным шелком, и новом лисьем малахае. За ним следовали остальные, так же принаряженные, в разноцветных шелковых одеждах.
Алтан со строгим лицом, не взглянув на хозяев, прошел на западную сторону и устремил взор на онгонов. Сняв шапку, приложив руку к груди, произнес:
– Как поживаете в верхнем мире, почтенные наши предки и сородичи? – и низко им поклонился.
За ним проследовали остальные и так же кланялись, обращая свои приветствия «деду Хабулу», «дяде Бартану», «брату Есугею», заверяя, что помнят и чтят их. Вернувшись на место, они наконец взглянули на сидящих.
– Ну, с хорошим днем вас! – со скорбным лицом глядя на Тэмуджина, промолвил Алтан. – Вы пригласили нас на обряд, вот мы и прибыли.
– С прибылью вас, – коротко сказал Даритай, покосившись на ребенка в руках Бортэ.
– Позвать позвали, а встречают, будто каких-то проходимцев, – недовольно бурчал Бури Бухэ. – Хозяин в юрте сидит, как чжурчженский хан…
Тэмуджин встал со своего места, подавляя в себе неприязнь, указал им рукой:
– Садитесь с нами, уважаемые дядья и братья. Не будем считаться да придираться друг к другу, к чему хорошему это приведет? Лучше посидим вместе, поговорим по-хорошему да исполним обряды.
Оэлун поднесла гостям по чаше молока.
Скоро пришли Джамуха с братом Тайчаром. Поприветствовав всех, они заняли свои места пониже сородичей-киятов. Недолго погодя прибыли Мэнлиг и Кокэчу, подошли четверо старейшин, нукеров деда Бартана, и один древний старец с посохом – ближний нукер прадеда Хабула. Этому, как слышал Тэмуджин, было уже далеко за семьдесят лет, но он до сих пор скакал верхом и жил при войске, в тысяче Сагана. От предложения перейти в большой курень неизменно отказывался, мечтая умереть в войске, а еще лучше – на коне, в битве с врагами.
Выждав, когда все угостились и поговорили о новостях, о прошедшей зимовке, о видах на весну, Тэмуджин вежливо обратился ко всем: