Нойоны все еще молчали. Лишь одинокий шепот донесся до Джамухи:
– Так и знал, что этим все кончится.
– Тихо ты…
И снова зависла тишина. Все сидели, пригнув головы, туго ворочая шеями, словно уже чувствовали на них тяжелое ярмо.
Джамуха видел, что своими словами он отрезал им все пути назад, и потому был спокоен. Он отпил из чаши айраг, вынул малый ножик для еды и взял из полного корыта мясистый бараний позвонок.
Искоса посматривая на нойонов, он размышлял: «Пусть теперь подумают, осознают, что деваться им больше некуда».
Он со вкусом прожевывал сочное, чуть недоваренное мясо молодой овцы, утоляя голод, когда раздался одинокий голос.
– А что же киятский Тэмуджин? – осторожно спросил хурхутский нойон. – Он тоже за то, чтобы вы стали ханом?
Остальные, встрепенувшись, оглянулись на него и тут же уставились на Джамуху, впившись в него любопытными взглядами.
Джамуха с трудом проглотил недожеванный кусок, быстро соображая, и, решившись, ответил:
– Да, мой анда стоит за меня. За кого же он будет, когда у нас с ним клятва побратимства? И порядок между нами заведен такой, что раз у меня улус вдвое больше, чем у него, старшим считаюсь я. Да и ведь наш с ним покровитель, кереитский хан, меня называет своим младшим братом, а анду – сыном. Этим он и установил порядок между нами. Помните, наверно, он говорил это прошлой весной, когда был в гостях у меня, – вы ведь все слышали. И Тэмуджин-анда признает это. Потому и на облавной охоте я был тобши, а он мне подчинялся. И сейчас сохраняется такой же порядок…
Джамуха говорил, и у него захватывало дух от того, что исходило из его уст, но он уже не мог остановиться и произносил все, что приходило ему на ум, помня лишь о том, что ему нельзя упускать своего, что он должен так же смело воспользоваться этим решающим мигом, как воспользовался тогда, когда схватился за нож и уничтожил своих дядей. И говорилось ему легко, он без труда находил нужные слова и уже видел по лицам нойонов, как веско и убедительно звучит на этот раз его речь: те сидели, поджав губы, со смирившимися взглядами. Явственно было видно: они теперь поняли, что деваться им некуда, что нужно соглашаться с неизбежным.
Под конец, когда хозяин пригласил всех отведать еды и принять по чаше вина, уже все согласно кивали, смиренно переговариваясь:
– Что ж, видно, другого пути у нас нет.
– Ничего не поделаешь, жизнь сама ведет к этому.
– Да это и лучше, чем все время сидеть одному и прислушиваться, не скачут ли враги, гадать, нападут на меня нынче или на следующий год.
– Татарам и до нас добраться не долго.
– Борджигины просто так не пришли бы сюда…
– Да и какая разница, кто будет ханом?
– Хан он и есть хан.
– Да и Джамуха неплох, – шептались в другом краю юрты. – Если не перечить лишний раз, можно и с ним прожить…
Тохорун, выслушав отрывочные разговоры нойонов, снова взял слово.
– Ну, что мы ответим уважаемому Джамухе-нойону? Согласны мы поднять его на ханский войлок?
От всех сказал одноглазый элджигинский нойон.
– Теперь, когда нам грозят татары и даже борджигины пришли и просятся в ханство, мы не должны оставаться в стороне. Все согласимся и встанем под единое знамя. Тут уж не будем противиться, куда все, туда и мы.
Домой Джамуха ехал довольный. «Первый задел уже есть, – думал он. – Алтан довершит дело с борджигинами, и тут уж, не теряя времени, надо будет поднимать ханское знамя…»
О Тэмуджине он уже не беспокоился, снисходительно думая о нем: «Что ж, присоединится он ко мне со своим тумэном – хорошо. А нет, так пусть откочует куда-нибудь и живет сам по себе. Под моим знаменем уже не меньше пятидесяти тысяч всадников наберется, силы огромные…»
XVII
В это же время Алтан разговаривал с борджигинскими нойонами.
Вернувшись от Джамухи и день отлежавшись дома, на следующее утро он отправился за реку, где расположились курени приведенных ими беженцев. На этот раз сопровождали его Хучар и двое нукеров.