Теперь же он ехал к нему во главе большого войска требовать возвращения законного имущества. Однако, ощущая свою слишком раннюю молодость, не совсем еще изжитое детское чувство бесправности, не освободившись от впитавшейся привычки смотреть на взрослого нойона с должным почтением, сейчас он то и дело с досадой чувствовал предательскую неуверенность в себе, будто собирался замахнуться на что-то высокое, недоступное.
Переночевав у небольшой извилистой речки, подкормив коней, на второй день после полудня они подошли к среднему течению Хурха, где все еще на летних пастбищах стоял маленький курень двух киятских нойонов – Даритая и Бури Бухэ.
Погода в последний день испортилась, и небо было хмуро. Солнце еще с утра занесло мутной серой пеленой, и с низовья, со стороны Онона, поддувал порывистый, холодный ветерок. Около трехсот с лишним юрт, прижавшись к обрывистой излучине реки, темнели под низко плывущими сероватыми тучами.
Тэмуджин видел, как в левом крыле его войска вторая тысяча отстала от общего строя, рысью обогнула холм, стоящий впереди, и встала напротив куреня, рассыпаясь сотнями, обложив его волчьей стаей. Остальные, не останавливаясь, пронеслись дальше.
Ниже по реке показался курень Алтана. Состоящий, кроме владения самого Алтана, из наследства его покойных братьев Джочи и Гирмау, да обросший частью пригнанных с юга джелаиров, курень выглядел довольно внушительно – около семисот с лишним юрт стояло в нем.
Войско все так же, не задерживаясь, прорысило мимо, сотрясая гулом землю, и на этот раз третья тысяча, приотстав, направилась в сторону куреня.
Тэмуджин вел остальное войско к длинной пологой сопке, высившейся над степью справа.
Наконец они выскакали на увал, и перед ними открылась долина другой, такой же небольшой речки. На низком сером берегу, на расстоянии трех перестрелов от них лежал обширный тайчиутский курень. Тэмуджин на короткое время придержал коня, вгляделся в раскинувшееся ровным кругом тайчиутское логово. На него тут же нахлынуло воспоминание о той нескончаемо долгой и тоскливой зиме, что он прожил в плену, среди этих юрт, которые он видел сейчас перед собой. Хотя курень тогда стоял в другом месте, вид его был все тот же: так же в середине его огромным кругом стояли белые юрты многочисленной родни Таргудая и вокруг неохватной полосой темнели жилища подданных.
Вглядевшись, у реки он увидел одинокую бычью арбу. Вспомнилось, как он сам когда-то возил воду в этом курене в нойонские айлы.
«А не Сулэ ли сейчас там стоит, наполняет бурдюки? – подумал он и горько усмехнулся. – Если бы я тогда не решился бежать, кто знает, может, и сейчас я был бы с ним и так же черпал воду… Канга свое сделает, – вспомнились слова Таргудая, – согнет и придавит к земле… И я на всю жизнь остался бы его рабом…»
От мыслей этих ему сделалось муторно, и он с усилием отбросил их, заставил себя думать о другом.
Восьмая, девятая и десятая тысячи, как было им приказано, отделились от правого крыла и поскакали в обход, в сторону дальней сопки, чтобы закрыть пути от остальных улусов, стоящих ниже по Онону. С оставшимися пятью тысячами Тэмуджин двинулся к тайчиутскому куреню.
Волнение, не дававшее ему покоя все это время, как он ни старался подавить его, теперь только усилилось. Чувствовалось неотвратимое приближение развязки. Хотя и знал он, и убеждал себя, что Таргудай уже не такой могущественный, как прежде, да и сам он теперь не прежний беглый подросток, а владелец большого войска, однако страх перед ним, прижившийся за многие годы, крепко сидел в душе.