– Ты сейчас отвел меня от беды. Что было бы, если мы заплутали и испортили облаву? Мне бы потом не избавиться от позора.
– А этого добивается твой анда, – пожал плечами Кокэчу. – Я тебе говорю, у него одна задумка: принизить тебя в глазах людей, опозорить, чтобы и в следующие годы быть тобши, а тебя отодвинуть в сторону.
– Я уже понял это, – сказал Тэмуджин, подавляя досадливое чувство.
Шаман некоторое время пристально смотрел на него и сказал:
– Знаешь, в чем твоя главная ошибка?
– В чем? – быстро спросил Тэмуджин и почувствовал любопытство к тому, что тот скажет.
– В том, что ты смотришь на других, как на самого себя. Если сам не хитришь, не строишь кому-то подвохов, то и другие тебе кажутся такими же. А Джамуха, тот и вовсе кажется тебе особенным, чуть ли не святым. Думаешь, если он твой анда, то и безгрешен, не способен ни на какой обман. А он такой же человек, как и все, устремления у него такие же, что и у остальных нойонов.
– Какие же это устремления? – спросил Тэмуджин.
– К славе, к власти, к богатству – к чему стремятся все нойоны. Ведь за это они готовы перегрызть глотку любому, кто встанет на их пути, – иначе они не были бы нойонами. Они что вожаки в волчьей стае или жеребцы в табуне. Потому никто из них и не может желать добра другому, все только о себе думают. И Джамуха твой такой же. Если рассудить по уму, в таком положении тебе нужно поближе ко мне держаться, а ты вместо этого сторонишься меня, все независимым быть хочешь.
– Я не сторонюсь тебя, откуда ты взял? – Смутившись, Тэмуджин оглянулся назад, проверяя, не слышит ли их кто-нибудь. – Я всегда был благодарен тебе за все, что ты мне сделал.
– Мы с тобой редко встречаемся, – будто не слушая его, продолжал Кокэчу. – Поэтому я тебе повторю, а ты еще раз внимательно выслушай меня и запомни. Не ищи себе друзей среди нойонов, потому что никто из них по своему нутру не может быть истинным другом. Как ни один жеребец не может хорошо относиться к другому жеребцу, так и ни один нойон не может так же относиться к другому нойону. Сейчас он кажется таким, лезет в друзья, говорит хорошие слова, но потом неизбежно между вами возникнет то, что будет желанно вам обоим: власть, верховенство над народом, – и пропадет ваша дружба, как туман под степным ветром. Если не уяснишь себе это сейчас, в будущем ты всегда будешь ошибаться. Вот теперь ты видишь, что ошибся с Джамухой, а потом увидишь, что ошибался и с Тогорилом.
Тэмуджин вспомнил, как в меркитском походе Тогорил воровал у них добычу, и мысленно признал правоту шамана. Воспользовавшись случаем, он решил выпытать у шамана то, что у того в помыслах.
– Ну хорошо, я знаю, что нойоны жаждут власти и владений, ну а вы, шаманы, чего вы желаете?
– Из того, чего жаждете вы, нойоны, нам ничего не нужно. Не нужны нам ни табуны, ни подданные, а все наше богатство – хороший конь, шаманский бубен, шуба да корона. Мы не собираем войск, не ведем войн, потому и не соперничаем с вами, не противостоим вам.
– Ну, а что-то вам ведь нужно?
– Нам нужно, чтобы в степи был мир и сильная власть нойонов, а еще лучше, чтобы в племени был единый хан. Чтобы в улусах был порядок, чтобы владения ваши были крепкие, чтобы на монголов не могли зариться чужие племена. Когда мир и порядок, то люди послушны закону, соблюдают обычай, свершают обряды, приносят обильные жертвы богам. Тогда и боги довольны, и нам легче обращаться к ним, просить у них помощи. Вот что нам нужно.
Тэмуджин надолго примолк. Он, сгорбившись, сидел в седле, недоверчиво прищурив глаза, застывшим взглядом уставился на сгорбленную спину ехавшего впереди газарши и обдумывал слова шамана.
Наконец повернулся к нему, сказал:
– Давай будем говорить открыто. Сейчас ты говоришь, что вам не нужны ни власть, ни владения. Но ведь два года назад ты со своим отцом требовал у меня послушания, чтобы я делал все так, как вы мне скажете. Это что, не стремление к власти? – Он прямо смотрел на него, требуя признания.
Кокэчу тихо, почти неслышно рассмеялся – так он и смеялся всегда раньше, в детстве, когда они были неразлучными друзьями. Тэмуджин за последние несколько лет не видел, чтобы тот веселился так беспечно (лишь сдержанную улыбку можно было увидеть на его неприступном лице), и теперь удивленно смотрел на него, внутренне поддаваясь его внезапному порыву, готовый рассмеяться вместе с ним.
Тот, пригнувшись над гривой коня, долго трясся в смехе и наконец, успокаиваясь, выпрямился, с улыбкой посмотрел на него.