И тут только Семен заметил, что Тимошка стоит посреди двора. Такой беззащитный и родной, не зная, что делать, не в силах помочь и кусая губы в кровь от беспомощности, топтался он на месте.
- Папка! – во весь голос крикнул он.
Сильно защемило сердце в груди у Семена, собравшись с силами, крикнул он, что есть мочи:
- Тимоша, беги!
Сам же сжав зубы и не спуская с Тимофея глаз, ухватил разбойников руками и изо всех сил рванулся, стараясь свалить их в кучу, сдавить руками покрепче и вдавить в землю грудью – не дать Тимошку в обиду!
Хорун пристально смотрел на мальца застывшего посреди двора. Сживая левой рукой веревку вокруг шеи Семена от достал кинжал и нанес несколько ударов им под ребра и спину, не сводя с мальца глаз.
Семен не почувствовал боли. Образ Тимошки таял, растворяясь в глазах, и наконец совсем погас, как и весь окружающий мир…
И Тимошка побежал.
Не чувствуя под собой земли, глотая горючие слезы, несся он, что было мочи, перемахнув, через изгородь по лугу к видневшемуся вдали перелеску.
Позади, черными тенями беды застыли на миг всадники. Сдерживая пока коней, готовились к погоне, словно давая Тимошке подальше отбежать, разгоняя в жилах огонь азарта предстоящей охоты. Еще миг и рванули всадники вокруг дома за бегущим по полю мальцом.
Тимошка мчался как ветер по высокой, местами доходящей до пояса траве. Впереди показалась одиноко растущая молодая береза. Поравнявшись с ней Тимошка запнулся о что-то ногой и кубарем покатился по полю. Резко вскочив, он увидел черную тень, зашевелившуюся на земле. Она приподнялась и увидел Тимошка богомольца, что вчера подходил к колодцу испить воды. Монах сел и посмотрел на него. Заметался на месте Тимошка, не зная, что делать и вдруг, повинуясь какому-то внутреннему чутью, кинулся к богомольцу и крепко вцепился детскими руками своими в его костлявую, даже через плащ ногу.
Три всадника быстро приближались к ним.
3. Калика перехожий
Долгий путь изнурил его окончательно.
Палящее июльское солнце словно старалось иссушить его под черным монашеским плащом. Уставшие ноги мерно отмеряли путь. Лишь время от времени бряцали сковавшие его руки и ноги цепи, что одел он на себя добровольно в знак покорности судьбе.
Он и сам уже не мог точно вспомнить сколько времени прошло с тех пор, как благословил его игумен и заковав себя в цепи он покинул монастырь выбрав для себя путь странника. Дальняя дорога да святые места.
Бывал он и в Иерусалиме, прожил там чуть более года усердно молясь и получая пищу подаяниями. И в холод, и в зной сидел он перед воротами храма или на площади ни ища себе ни крова ни хоть какого убежища. Но чем дальше он находился на святой земле, тем больше тянуло его домой на Русь.
Ночью во сне или днем забывшись в обеденный зной находили на него видения, дремучих лесов, лугов, полноводных рек и родной сердцу речи. Чудились светловолосые девы да крепкие русские мужи с окладистой бородой. Очнувшись ото сна, он тосковал еще больше.