Чир рванул из-за пояса кинжал. Монах выбил его из рук Чира цепью, что сковывала его руки. Ловко крутанув цепь, он накинул ее на шею разбойника, перекрутив петлей, и резко рванул руки в стороны. Вместе со срезанной с плеч головой разорвалась и цепь. Сидевший на лошади справа, Секач, опомнился первым – хлестнув плетью коня, он рванул с места в галоп, выкрикнув боевой клич, перегнулся с седла нанося удар сулицей, попытался проткнуть монаха в грудь. Тот, сбив рукой копье в сторону, второй схватил его за руку, подтягивая разбойника к себе. Кистью правой руки крутанул голову Чира вокруг оси и захватив пальцами край шишака резко рванул, загибая ее назад. Хрустнула шея, лопнул ремень, что держал на голове шишак – конь умчал бездыханное тело Секача вдаль, а монах остался стоять на месте сжимая в руках шелом. Последний из оставшихся разбойников – Хостоврул, рубанул мечом, но монах отбил его шишаком с такой силой, что разбойнику от сушило руку и меч вылетел из нее сразу после удара. Почувствовав неладное Хостоврул поспешил убраться подальше, разгоняя коня в сторону деревни. Монах на мгновение замер, а после запустил шишак в удаляющегося разбойника. Хостоврул еле успел подставить шит - гулко стукнув, шишак рикошетом полетел в поле. Монах сорвал с себя цепь, раскрутил ее над головой и кинул вдогонку. В этот раз уйти Хостоврулу не удалось – сражённый упал он с коня в поле.
- Как звать то тебя? – обратился монах к замершему на месте с широко открытыми глазами от увиденного мальцу.
- Тимошка. – ответил он.
Окрестности озарили лучи взошедшего солнца, тихо шептали травы под легким ветерком, тревожащим луг. Словно и не было битвы секунду назад – тишина и покой наполнили землю. Монах поднял Тимошку на вытянутых руках навстречу солнцу, к горизонту, и молвил:
- Да быть тебе малец, витязем!
Опустив Тимофея на землю. Он еще некоторое время смотрел ему в глаза, обнимая за плечи.
- А теперь поспешай за мной, да не отставай!
И калика направился в сторону деревни. Он двигался очень быстро, словно скользя по земле, при этом не было суеты в его движениях. Тимошка же успевал за ним только бегом.
По мере приближения к дому Тимошку все больше охватывали странные чувства – его тянуло к бездыханным уже телам отца и матери и в тоже время он не хотел туда идти, словно все происходящее – лишь страшный сон и вот сейчас он проснется и все будет хорошо. Но если он доберется до них и увидит – то уже нельзя будет проснуться, не будет пути назад и сон станет явью.
Лишь вступив в свой двор, он побежал к распростертому на улице телу отца, обогнав калику. Тело Семена лежало ничком, уткнувшись лицом в пыльную землю, а грудью в луже крови, что начала уже подсыхать – лишь бурое пятно пропитавшее землю. Тимошка подбежал, потряс его, припал головой к волосам надеясь услышать дыхание отца, но тщетно. Заглушая рыдания в груди, он побежал к матери. Тело Настасьи лежало лицом к вверх. Открытые глаза безжизненно смотрели в пустоту синего летнего неба. Тимофей обхватил ее руками за плечи, прижался в последний раз.
Сзади на плечо Тимошке легла рука монаха. Он мягко, но настойчиво развернул его к себе. Прикосновение его, будто сглаживало боль и придавало силы, а само присутствие успокаивало. В этом чужом, казалось бы, человеке, он чувствовал родную себе душу, будто знакомы они уже много лет.
- Скорблю вместе с тобой, - сказал калика, - Но сейчас не время. Спешить уже не зачем… Пошли, Тимошка, держись со мной рядом и не отставай.
Страх и ужас царили в Твердянке. Обреченность читалась в глазах тех, кто постарше – они прекрасно осознавали, что их ждет. Растерянность и страх у тех, кто помоложе – сбылись страшные рассказы и предания стариков.
Застигнув жителей врасплох, банда Баюна управилась довольно быстро. Всех согнали на центральную площадь к колодцу и церкви. Держатель постоялого двора Аким – ползал на коленях перед Баюном и Калганом пытаясь договориться о своем выкупе.