- Да.
- Благодарствую. Как звать то тебя, воин?
- Светозар.
- Я, Богдан – старший дружины. Давно они ушли?
- Немногим спустя как воробьи проснулись.
- Нагнать до темноты сумеем?
- Это как гнать будете, - секунду подумав, Светозар добавил, - Страх гонит их, придётся постараться, чтобы найти.
Богдан, ничего не ответил, только кивнул.
- Аким! – позвал он хозяина постоялого двора.
- Здесь я – неожиданно вынырнул откуда-то тот.
- Годун Первак скоро будет здесь с новым гарнизоном, усиленным из двенадцати храбров. Покажи им все да размести. Новый дьякон Трофим тоже с ними прибудет. С ним еще монахи, тризну свершить помогут да народ успокоить. Встречай. На этом все, нам пора.
Отдав указания Богдан вышел.
Немного погодя на выход из харчевни последовал и Светозар. Он несколько тянул с этим моментом, тоскливое чувство от предстоящего лицезрения чужого горя, так неожиданно нагрянувшего в эту, еще с утра, полную кипучей и радостной жизни деревню, подступало к нему. Светозар останавливал его усилием воли, но прекрасно осознавал, что оно неминуемо настигнет его, стоит только ступить во двор Тимошкиного дома.
Деревню накрыла волна страха и горестного чувства раздавленных надежд и чаяний – никогда жизнь в ней уже не будет прежней. И даже весть о прибывшем отряде ратников, отправившихся на поимку разбойничьего отряда, приближающийся усиленный гарнизон, не смогли этому помешать.
В Твердянке было тихо. Попадающиеся навстречу Светозару крестьяне двигались быстро, с опаской оглядываясь и общаясь меж собой шепотом.
Вот наконец и Тимошкин двор. Тимофей с дедом Еремеем сидели неподалеку от входа в горестном молчании на старом иссушенном дождями и солнцем бревне, местами накрытом большими листьями лопуха. В избу то и дело сновали женщины, видимо соседки или родственники, с ведрами и тряпками.
- Готовят к погребению. Моют, - пояснил Еремей при приближении Светозара.
Вскоре приготовления были закончены. Тела Настасьи и Семена, тщательно вымытые и в новых одеждах, лежали в землянке. Все, кто знал их, из соседей побывали уже здесь. Кто остался сидеть тихо, переговариваясь рядом с телами, а кто, постояв немного выходил.
Бабка Ефросинья отозвала Еремея в сторонку, достала узелок с монетами.
- Говорят прибыл новый дьякон с монахами. Вот мзда им. Сходи договорись, чтоб поскорее к нам прибыли отпеть да похоронить, как полагается. Тимошка то вишь сам на себя не похож. Белый весь. Того и гляди в обморок упадет.
Но дед Еремей отстранил ее руку с монетами.
- Нет. Не нужны они нам. По-старому хоронить будем. Костром тела тлену предадим, да с дымом, вслед за уходящим солнце, души их отпустим. Вон и витязь с нами – подсобит.
Ефросинья поменялась в лице, покрыла себя крестным знамением.
- Ты, что сдурел на старость лет?! Побойся бога, нечестивец! Это где ж такое видано, ныне? Это, что люди о нас по Твердянке говорить станут? И дьякон новый здесь уже. Хочешь в немилость с первого дня к церкви попасть? Еще отлучат нас!
- Цыц, старая! Я сказал – будет по-моему! И не вздумай перечить мне. Ишь, что дьякон скажет. Заячья твоя душа!
Тем не менее спор между ними вспыхнул не на шутку. Никто не хотел уступать. Дошло и до соседей и тех, кто пришел попрощаться, зная при жизни семью Степана и Настасьи.
Как ни странно, но не все поддержали Ефросинью. Сильны еще в русских деревнях были народные традиции. Особо чтили их конечно люди постарше.
Ход спора переломила Авдотья – жена зажиточного крестьянина Никона. Тот тоже оказал сопротивление при набеге и был убит.
- Мы Никона тоже на костре провожать будем. Такова его воля. Чувствовал он смерть свою недалекую, что ли, - задумчиво произнесла она, - Да только сразу после свадьбы взял он с меня зарок. Ежели чего, то только на костре… Ох, хоть и богохульствую, но говаривал он, что хочу пеплом вместе с ветром по земле летать. Не желаю, чтоб черви мою плоть и кости точили. Вот так-то.
Ефросинья еще некоторое время по упиралась в силу характера своего и страха перед церковью, но вскоре сдалась, бессильно опустившись на бревно, видно отдав спору последние силы. Еремей же напротив, крепко стоял на своем, все больше распаляясь в споре.