Первыми заговорили стоящие рядом женщины. Сначала тихо, а потом, по мере того как богомолец отходил все дальше, громче и громче.
- Калика перехожий.
- Да какой калика? Ты калик видела? Этот богомолец простой, а может послушник!
- А как же! Калика это перехожий, как есть.
-Да ты калик не видела! Те скоморохи да балагуры. По осени в Киже были, так там один на площади был. Заросший весь, босой. Глаза бесноватые, все говорил не умолкая, про благую весть. Да потом, про страны заморские и города разные рассказывал.
- Калики разные бывают, - встряла третья, - Мы другого видели. Трое их сразу было. Тихие да степенные. Смотрит тебе в глаза пристально, а как заговорит, то так заморочит – забудешь, как и звать тебя!
- Тю, о чем это вы, кумушки? Калики — это слепцы, обязательно с клюкой и гуслями, по деревням, да городам ходят. Песни поют, да былины сказывают. И старцы все седые. А это самый, что ни наесть монах! И видно обед молчания принял, ишь, ни слова не сказал.
- А вы видели, девки, что в цепях он. Кто ж его заковал? Может разбойник, он?
- Дура, ты, что ли? Какой разбойник? Видишь свободно ходит, никто не пленит его. И наши дружинники его пропустили.
-Да от наших дружинных, есть ли толк. Те войско вражеское не заметят. Пеньки, старые трухлявые. Одно спят, да пьют, толку от них ни на грош!
- У монахов всякие повинности бывают. И цепи те неспроста. Символ это, того что зла он никому не сделает, боле, ни одну тварь живую не обидит, а если кто бить его вздумает или умертвить даже, то противится сему не будет он. Вручил себя в руки господни, да на милость его уповает!
- Ох и жаль мне его бабоньки. Видать груз тяжелый на сердце у него – ноша не посильная, скрутило его как, да глаза потухшие, безжизненные… Аж дрожь меня проняла как взглянула на него. В глаза людям не смотрит. Все в землю, от боли великой видно душа его горит. В аду прижизненно…
- Ляпнешь, тоже! Святой дух в людях таких живет, в раю место ему! Говорят, если благословят они, то благодать тому будет. А чем ноша земная тяжелее, тем дух крепче, так-то.
Богомолец же расположился у крыльца церкви, опёршись спиной о столб, прямо на земле. Постепенно стали подходить к нему люди. Кто краюху хлеба подаст, кто сало, яблоко. Купец Иван Целковый, выйдя с постоялого двора, отдышаться немного после обильной вечерней трапезы с возлияниями, некоторое время наблюдал за ним. Потом подошел близко и бросил под ноги медный грош.
- На коть тебе, да помолись исправно за душу мою.
Немного постояв, но так и не дождавшись ответа, он развернулся и ушел обратно.
Диск солнца совсем скрылся за горизонтом и Твердянку окутала тьма наступившей ночи.
Степан зашел в избу последним. Настасья уже собрала поздний ужин, и Тимошка крутился возле нее, ожидая отца. Плотно поев пшённой каши сдобренной салом и чесноком, Степан заел кислым молоком, а Тимошке Настасья приготовила сласти – печеная тыква с медом и топленым молоком.
Уже затемно умывшись в корыте водой все семейство Степана расположилось спать на застеленных свежей соломой лежаках, расположенных у бревенчатых стен избы вокруг очага. Тимошка смотрел на догорающие в нем угли, чувствуя, как сладкая дрема медленно подкрадывается к слипающимся от ее тяжести глазам. Вскоре он уснул беззаботным детским сном.
На небе рассыпались звезды, и половинка луны начала свое восхождение по ночному небосводу, стараясь не упустить ни секунды, короткого, отведенного ей времени летней ночи. В деревне наступила тишина, только заступившие на смену стражники, неспешно прохаживаясь вдоль ворот, нарушали это царство сна.
2.Кровавое утро
Дружинник Толмач, вооруженный сулицей (коротким метательным копьем) и повещенным на спину щитом, в колонтаре (кольчато-пластинчатый доспех без рукавов) и шишаке (воинский металлический шлем, заканчивающийся острием с шишкой) заступил на свой пост с наступлением ночи, сменив Фому.
Он мерно вышагивал вдоль ворот, наслаждаясь наступившей наконец в ночь прохладой. Бывалый воин Вольга запрещал ночью находится на вышке – дабы не стать мишенью для неприятеля, несмотря на тьму, силуэт стражника все ж был различим на фоне ночного неба.