— Бастурма, плов, лаваш — кушай, драгоценный наш!
— Кувшин, горшок — ай, хорошо! Купи, уважаемый, блюдо — вовек тебя не забуду!
— Эй, красавица: перстеньки, платки, браслеты — заходи, понравится! Видишь то, видишь это? Выбирай, красавица!
Уж на что Керим человек привычный, а и его проняло. Тут приценился, там поторговался. Ни за чем, просто из любви к искусству. И пошло-поехало: глаза разбегаются, уши врастопырку, нос в чайхане.
— Эй, уважаемый! С тебя завтрак, — напомнил Рошан.
— Аллах побрал бы твою памятливость. Идем! Я знаю одно местечко.
— К дэвам местечки. Туда пойдем, слышишь?
Чайхана словно ждала того. Вынырнула из-за угла, красуется: вот она я! По беленым стенам арабески; над дверью изречение из Корана вязью — золотой рика, не иначе. И дух — сытный, жаркий. Мясной, просяной.
Не сговариваясь, путники свернули в гостеприимный хан. Хозяин обрадовался. Почин в любом деле важен, а уж в торговом — сам Аллах велел раннего гостя привечать.
— Заходите, уважаемые, заходите! Первыми будете. Лучшие места, лучший чай.
Рошан и Керим вошли, уселись на помосте среди подушек и одеял. Ноздри щекотал одуряющий аромат сушеных трав. Свет из окна дрожал на дастархане расплывчатым пятном. Жар очага заставлял его колебаться, словно прозрачные волны пробегали по узорам ковра.
Появился чайханщик, неся чашки и горшок с дымящейся лапшой. Ароматы перца, сельдерея, баранины заполнили чайхану. В животе гебра забурчало.
— Кушайте, уважаемые, кушайте. Благословение Аллаха на вас!
Пиалы с простоквашей, лепешки, зелень. Рошан разорвал лепешку, протянул Кериму:
— Ешь, не тушуйся. Сегодня предстоит тяжелый день.
— Тяжелый? Не говори загадками, Рошан. Что за дело постигнет нас сегодня?
— Помнишь крестики на дверях? Как думаешь, для кого они?
Керим огляделся: не подслушивает ли кто? Но нет, не подслушивали. Чайханщик возился у котлов, а посетителей, кроме казначея и его спутника, не было.
— Ты сказал — для ассасинов. — Гебр помотал головой:
— Слушай. Сегодня Тимурташ нападет на город. Не спрашивай, откуда знаю! Сердцем чую.
— Да ну?!
— Ты ешь, ешь, Керим. Время у нас есть. Примерно до полудня.
Пока евнух таращил глаза, гебр принялся за простоквашу. По жаре простокваша шла отлично. Кувшин покрылся мелкими водяными капельками — дышал, сохраняя содержимое холодным.
— И значит…
Дверь отворилась. Вошли двое — в черных шерстяных джуббах с волчьей оторочкой, черных шальварах. Опасные люди, с ходу определил Рошан. Чалмы иначе намотаны, не как местные носят. И говор не местный.
— Эй, хозяин! Чаю нам! — загомонили они. — И другого принеси, чтоб быстро и не возиться. Сыру там, зелени… Да поживее, иначе кровь твоя станет нам дозволена!
Нет такого в заведении у Аллаха (велик он и славен!), чтобы кровь одного мусульманина стала дозволена другому. Но чайханщик засуетился, забегал. Чужаки, кто их разберет? Возьмут да зарежут.
— Что думаешь, скоро они? — спросил первый, усаживаясь.
— Аллах ведает, — ответил его спутник. — Хасан — продувная бестия. Я палец своего доверия в пасть его хитроумия не положу. Но Тимурташу можно.
— Тимурташ — это голова. И Бурзуки голова, но служить я предпочитаю Балаку.
— Балак далеко, и слово его бессильно. А что до меня…
— Не так далеко, как ты думаешь, джинн. Лучше бы тебе меня слушать. Тимурташ — парень не промах.
Такие вот непонятные разговоры они вели. При этом на Керима и Фарроха они обращали внимания столько же, сколько на сажу, что покрывала камни очага.
Голоса перешли на неразборчивый шепот. Чашка Керима дрогнула, выплескивая простоквашу. Евнух закашлялся.
— Тс-с-с! — одними губами произнес Рошан. И медленно — о-очень медленно — потянулся к посоху. К счастью, опасные гости не обратили на это внимания.
Керим вытер белые усы под носом. В глазах его прыгал страх. Когда кровь одного мусульманина бывает дозволена другому? Неужто началось?!
— Тихо, — приказал Рошан. — Сейчас неторопливо поднимаемся… неторопливо, я сказал! Жди, пока встану.
Он подобрал ноги под себя и завозился, словно курица на насесте. Лицо его исказилось мукой. Битая-перебитая спина, ломаные ноги… Всякий обычный человек, увидев, как Рошан встает, проникался горячей благодарностью к богу за то, что с его спиной и ногами всё в порядке.
Наконец Рошан поднялся.
— Эй, спасибо, дорогой, за трапезу, — бросил он хозяину. — Сколько с нас?
Хозяин топтался в дверях с двумя чайниками в руках:
— Аллах да осияет ваш путь! Вы создали почин, так что денег с вас не возьму.
— Видишь, Керим? Ты всё еще должен мне завтрак.
— Иблис ворожит этому кафиру, — сквозь зубы мотал казначей. — Доброму мусульманину бесплатный нож в брюхо дозволен. А этому…
Рошан вперевалку заковылял к выходу. Воины в джуббах провожали его недобрым взглядом.
— Стой! — опомнился первый. — Подозрительны что-то эти двое.
— Аллах с тобой. Сиди, пей чай.
— Какой чай! Эй, ты!.. — Он вскочил, хватая Рошана за рукав. — Что зубы скалишь? Тебе говорю!
— Вы меня с кем-то путаете, уважаемый, драться в чайхане непристойно. Это удел простолюдинов. А в тесноте, когда посохом не ударить — и вовсе глупо. — Рошан указал Кериму глазами, мол беги. Да побыстрее! Мысль была хороша. Керим засеменил к двери, она распахнулась. На пороге стояла Марьям:
— Рошан! Рошан! Аллах велик! Я нашла вас!..
Как она отыскала эту чайхану, откуда знала, что он окажется здесь, — великая тайна. Чужаки разъярились. Женщинам в местах, где отдыхают чины, делать нечего. Но до них ли было Марьям! Не обращая внимания на людей в джуббах, она кинулась к гебру. Затараторила:
— Рошан, там посланник! посланник! От Тимурташа, только ложный! И Иса… он пришел… Рошан, они схватят Хасана!
Лучше бы она пнула гнездо шершней. Чужаки одновременно вскочили с мест. Блеснули ножи.
Ни бить посохом, ни уворачиваться времени не осталось. Жалобно пискнула Марьям, когда гебр задвинул ее себе за спину.
— Эй! Эй! — заорал старший. — Больно прыток! А кинжал в брюхо?
— Бей! Бей! Бей! — вступил второй.
Керим бросился к двери. Та вновь распахнулась: на пороге стоял еще один чужак в приметной джуббе. Закатив глаза, евнух сполз на пол.
— Это что еще? — нахмурился вошедший. Окинув взглядом духан, он властно шагнул вперед. Рошан перехватил посох поудобнее, примерился…
…и перевел дыхание.
— Вот вы где, сыны ослицы! — новый гость грузно затопал к шпионам. — Оголодали, шайтаново семя? Пловика по-манбиджски захотелось? А ну встать!!
Воины и так стояли. Но от этого окрика они подпрыгнули, стремясь вытянуться еще больше.
— Наши уже во дворце, — пролаял гость. — Хасана с мига на миг повезут из… — Он смятенно оглянулся на Рошана: — Аллах велик! Что здесь делает этот бродяга?
— Это враг! — сорвался с места первый. — Позвольте, я выпущу ему кишки!
— Стой! Сам разберусь.
Гость повернулся к Рошану. Мордатый, здоровый — зубр зубром. Поди свали такого.
— Соглядатай? От Хасана?
— Вовсе нет, уважаемый, — затараторил гебр. — Служу здесь. Чай подаю, на столы накрываю, хурма-бастурма. Все меня знают, все помнят! Кого хочешь спроси: всяк ответит, другом назовет!
Марьям сжалась в комок. Глаза ее затравленно блестели из-под хиджаба. Рошан выхватил из рук онемевшего трактирщика чайник. Придерживая посох под мышкой, налил в пиалу ароматной коричневой жидкости.
— Угощайтесь, благородный господин! Угощайтесь, благословенный воин!
Гость вызверился на гебра волком.
— Не понял.
— Сейчас поймешь.
Золотисто-коричневая струя выплеснулась из пиалы. Хлестнула по лицу мордатого.
— А-а-а!!
Воины рванулись, но поздно. Фаррох разбил манник о голову самого быстрого, второго — посохом и зубы и бежать.
— Марьям, скорее! Керим, двигай задом!
За спиной дурными голосами выли ошпаренные заговорщики.
МЕЛИСАНДУ ЖДУТ «ГРЯЗНЕНЬКИЕ ДЕЛИШКИ»
Темнота и сырость — вот неизменные атрибуты любого каземата. Сколько позади тюремных дней? Мелисанда уже не помнила. Она лежала на охапке саломы, прислушиваясь к звукам за дверью. Где-то скрипели половицы, сменялся караул. Охал и бормотал коротышка тюремщик.