О Храме она могла слушать часами. Увлеченность крестоносцев передалась ей. Девушка с серьезным видом рассуждала о целибате, обетах и ограничениях; именно она подсказала Гуго де Пейну некоторые пункты устава.
Беда заключалась в том, что орден Храма пропадал в безвестности. За шесть лет, прошедших со дня его основания, число братьев почти не изменилось. Временами их число возрастало до нескольких десятков и даже сотен, но проходило время, и всё возвращалось на круги своя. Рыцарей переманивали орден госпитальеров и новомодный орден Карающей Длани в Антиохии. Храмовники денно и нощно ломали голову, придумывая, как бы заявить о себе.
— А еще можно пустить слух, — предложила Мелисанда, — что вы причастились какой-нибудь восточной мудрости.
— Прича… А какой именно, дитя мое?
— Ну не знаю… — пожала она плечами. — Магометанской какой-нибудь. Или иудейской.
Незаметно появился толстенький брат Роланд с бутылью и тремя глиняными кубками. Униженно блестя тонзурой, он откупорил вино. Принцессе брат Роланд не нравился: слишком много думал об умерщвлении плоти. Так много, что плоть начала мстить. У Роланда выросло объемистое брюшко, но от греховных мыслей о женщинах он избавлялся, только когда спал, потому что их заменяли греховные сны.
Принцесса старалась держаться от фанатика подальше. Он — тоже. Не удивительно ли, что они постоянно натыкались друг на друга?
— Это скользкий путь, Ваше Высочество, — де Пейн протянул кубок, и темно-бордовая струя вскипела пузырьками пены. — Он граничит с ересью.
— А мне эта идея по вкусу, — заметил Годфруа. — Я мудр, и пусть все об этом знают. — Он тоже протянул кубок, но магистр отстранил его руку:
— Брат мой! Соломон сказал: «Вино развращает мудрых». Тебе пить нельзя.
Он чокнулся с Мелисандой, и вино плеснуло через край кубка.
— Ваше здоровье, сударыня!
— За процветание ордена!
Они выплеснули несколько капель в море и выпили. Годфруа смотрел голодными глазами:
— Воистину «Болтаю, как дурак, а потом хожу трезвым».
Мелисанда рассмеялась. Годфруа повертел в пальцах пустую посудину и заявил:
— Мессир! А я ведь знаю, как возвеличить орден.
— Опять чушь какая-нибудь? — с подозрением спросил Гуго. — Все знают, ты на любое мошенство готов, лишь бы выпить.
— Да нет, мессир. Воистину беспроигрышная игра. Но я не смогу объяснить свою мысль на примере пустого сосуда.
— Пройдоха! Роланд, налей ему. — Вино забулькало, наполняя кубок. — И смотри, каналья, если ты глупость придумал, мы тебя искупаем, как Жоффруа.
— И умоляю, мессир! Нечего меня равнять с этим олухом. — Он сделал глоток и вытянул руку, наблюдая, как солнечные блики играют на темной поверхности вина. — Нет, сударь. Нам нужна святыня. Библейская реликвия, вроде Антиохийского камня или Гроба Господня.
— Реликвия? — Магистр стянул с плеч белый шиш и поддернул прилипшую к телу полотняную рубашку. — А где ты ее возьмешь? Да и какую именно?
— Какую? Да хотя бы чашу. Чашу, в которую Мария Магдалина собрала кровь Христа. Едва она попадет к нам в руки… О-о-о!
— Прекрасно! — принцесса захлопала в ладоши — Здорово! И вы будете ее искать, эту чашу?
— Осмелюсь доложить, братья… — Роланд густо покраснел, — это не очень хорошо. Даже греховно как-то.
Смех принцессы оборвался.
— Отчего же нехорошо? Чаша нехорошо?.. Почему?
— Дело в том, сударыня, что я несколько лет отдал схоластическим наукам.
— И? — магистр грозно нахмурил брови.
— Эх, мессир! Не при дамах будь сказано — они там символы толкуют. Увидят одно — придумают. И всё охально, конфузно так. Герменевтика одним словом. Не при дамах…
— Ну-ка, ну-ка, поподробнее.
Толстый храмовник вконец смутился. Он мелкими шажками просеменил к Годфруа, и что-то зашептал ему на ухо. С каждым словом на лице де Сент-Омера проступало изумление.
— Да иди ты! — наконец воскликнул он. — Святая пятница, вот старые перечницы… Нет, ну вы подумайте! Воистину хорошее дело схоластикой не назовут.
Гуго напрягся:
— Что там, Годфруа? Не томи.
— Воистину, мессир, язык не поворачивается повторить. Сравнить копье Лонгиново с детородным членом, а чашу Христову… помилуйте! с женским лоном! Это только брат Роланд придумать мог.
Мелисанда возмущенно зашипела:
— Да что вы говорите такое! Сударь!
Звук пощечины — и на скуле крестоносца проступила алая пятерня.
— Вон! И ты, Роланд, тоже! Убирайтесь немедленно!
— Сударыня, — залебезил тот. — Молю, не лишайте счастья…
— Немедленно!
Годфруа унижаться не стал. Он поклонился и ушел с издевательской улыбкой на устах. Гуго задумчиво смотрел вслед:
— Может, ну его, этот целибат? А то ударятся в эту… схоластику. Позора не оберешься.
Когда крестоносцы убрались, он вздохнул:
— Прошу простить их, сударыня. Сами понимаете: солдафоны. Молодежь. На язык несдержанны, о женском лоне лишь думают… Умоляю, не судите строго.
— Да бог с ним, с лоном, — отмахнулась Мелисанда. — Я же не первый день живу. У матушки моей, де Пейн, наоборот: на словах всё чинно-прилично. А как сумерки — глядишь, в каждом углу по парочке.
— Однако, сударыня! Я был при дворе, но, уверяю вас, ни разу…
— Мессир, — перебила принцесса. — Я отослала этих шутов, чтобы серьезно поговорить. Комплименты комплиментами, всё это очень приятно, но я не сама еду в Антиохию. Мне предстоит не увеселительная прогулка, а дело. Опасное и жестокое.
— Не продолжайте. Я кое о чем догадываюсь. Евстахий — молчун; он так и не сказал, что ждет вас в Антиохииии. Мы договорились, что я довезу вас туда в целости и сохранности. И всё.
— Да. Он побоялся открыть правду. И я, мессир, тоже боюсь. Люди, с которыми мне предстоит встречаться, опасны и жестоки. Вы что-то говорили о магометанской мудрости, о тайном замке и спрятанных сокровищах? Всё это пустяки. Если вас заподозрят в связях с этими людьми, орден проклянут. Честные христиане отвернутся от вас.
— Бог мой! Так вы говорите…
— Об ассасинах. Сир де Пейн, я не могу принуждать вас к выбору. Еще не поздно отступить. Вы скажете: «Нет, сударыня, за моей спиной орден, которым я не вправе рисковать», — и я пойму вас. Ведь ваше предназначение свято. Вы охраняете паломников, направляющихся к Богу. А там, впереди — другое. Там ад. И сражаться придется, и вообще… Понимаете? Я… я не вправе…
— Сударыня, — перебил де Пейн. — Вы только что сказали прекрасные слова. Мы защищаем людей идущих к Богу. Но разве менее нуждается в защите тот, кому предстоит встреча с дьяволом?
Рыцарь опустился на одно колено и склонил голову:
— Примите мое бескорыстное служение, Ваше Высочество. Клянусь, я отправлюсь и в ад, и в рай чтобы оберегать вас от опасностей.
По щекам Мелисанды текли слезы.
— Встаньте, сударь! — Она схватила крестоносца за руку. — Я… я… спасибо вам большое!.. Я принимаю ваше служение, мессир.
Тяжело это — быть взрослой.
ЖОСЛЕН НА МАРШЕ, ИЛИ КАК РЫЦАРЬ ДЕРЖАЛ СТРОЙ
Манбидж можно было узнать издали — по аромату цветущих яблонь и вони костров. Разведчики докладывали, что город под осадой и что осаждают его просто смехотворные войска: человек триста степняков. Без машин и пехоты, одни только конные стрелки. Конечно же, с такими силами Тимурташ мог торчать под стенами хоть до второго пришествия. Колодцев в Манбидже хватало, да и запасами пищи город обделен не был.
Графа Жослена это всё изумляло до крайности. Он-то считал, что встретит по меньшей мере Балака с тремя тысячами озверелых курдов. А тут такой подарок судьбы!
Для пессимистических мыслей были все основания. С самого начала похода крестоносцев преследовал дурной рок. На недельный путь они потратили чуть ли не месяц, потом Жослену пришлось разбираться с мятежом в Самосате, а это крюк немаленький. Кроме того, он искал союза с Аланом де Мешиком, рыцарем-разбойником. Искал, искал, да не вышло. Видимо, когда вспыхнула походная церковь, Господь отвернулся от крестоносцев.
Манбидж придется отвоевывать самим. Но это неважно, ведь триста степняков — не три тысячи.
— Эй, Анри, — позвал Жослен оруженосца. — Сгоняй еще раз за Селью. Скажи, оченна графу загорелось его повидать. Просто до невозможности. Да и совет ждет. Бароны там всякие, рыцари… Ему, конечно, наплевать, да всё же пусть заглянет к нам.