— Я, мессир!
— Мы с принцессой отправляемся в штаб-квартиру ордена. Ты же волен поступать по своему усмотрению.
Храмовники обменялись взглядами. В глазах командира Аршамбо прочел недостающее.
— Клянусь яйцами святого Антония, — четко отрапортовал он, — я всё сделаю как надо.
— Тогда исполняй.
Храмовник умчался вслед за юным оруженосцем.
— Пойдемте, сударыня, — предложил магистр. — Думаю, к часу девятому он нагонит нас и доложит, как исполнил задание.
Магистр ошибался. В этот день Мелисанда больше не встретила Аршамбо. Равно как и других храмовников.
СЕМЬ ФИНИКОВЫХ КОСТОЧЕК И ЕЩЕ КОЕ-ЧТО
Охота началась.
Сорок… нет, уже тридцать девять бандитов рыскали по городу, разыскивая храмовников. Габриэль строго-настрого запретил своим подчиненным убивать рыцарей. Его замысел состоял в том, чтобы расправиться с орденом силами антиохийской стражи. Сам того не ведая, Аршамбо сильно помог ему. Коннетабль Бертран, конечно же, не забыл, как его в присутствии воспитанника обещали наградить добрым пинком. Снисхождения ждать не приходилось.
Аршамбо и рыжий оруженосец гуляли по улицам Антиохии. Путь их лежал в сторону церкви Святого Петра. Только-только на колокольне отзвонили час шестой, и невиданная жара разлилась в полинялом небе. Лихое весеннее солнце золотило волосы оруженосца. Путники находились в благостном настроении. Гуго нес пакет с пирожками, Аршамбо — бутыль вина.
— Нет, парень, — объяснял храмовник. — Всё проще. Она ведь женщина. И пусть у нее в родне полно всяких хренов с горы. Принцесса не принцесса — какая разница? Тебе бы выждать, — он приложился к бутыли. — Выждать, клянусь розами святой Дорофеи, совсем чуть-чуть. Пока ее совесть заест.
— Но, сир Аршамбо! Она ведь считает меня трусом и предателем.
— Отринь печали, — храмовник покровительственно похлопал мальчишку по плечу. — Я-то знаю, как оно бывает. Главное, чтобы в сердце предательства не было.
Мальчишка вздохнул. Он уезжал из Иерусалима в полной уверенности, что с Мелисандой всё в порядке. Единственное, в чем его можно было упрекнуть, что он не зашел попрощаться. Но ведь оруженосцу не так-то просто встретиться с принцессой.
А Мелис в это время сидела в тюрьме. И над ней глумился Незабудка. При мысли о палаче на скулах мальчишки выступили желваки. О, горько пришлось бы мерзавцу, останься он жив!
— Я бы вообще советовал тебе… Что там за шум?
Совет Аршамбо остался невысказанным. У церкви Святого Петра бесновалась толпа. Забияка со стажем, храмовник хорошо отличал оттенки народного беспокойства. Гомон в духе «батюшки, грабят!» он никогда бы не перепутал с «турки на стенах! всем к оружию!».
Сейчас же происходило нечто непривычное. Расцвет инквизиции миру еще предстоял. До дня рождения Торквемады оставалось лет триста, так что храмовник не сразу понял, что творится.
— Огню, — орали зеваки, — огню бесовскому кланяется!
— Мочой умывается! Христа ругал, паскуда!
Дело пахло дракой и безобразием. Аршамбо оживился. И первое, и второе он обожал.
— Пойдем, — бросил он спутнику. — Надо разобраться.
Разбирательство длилось недолго. Из толпы выскользнул замурзанный постреленок лет пяти-шести.
— Дядя Аль Аббас! — радостно завизжал он, бросаясь к храмовнику.
— Гасан? Что ты здесь делаешь? — Ребенок ухватил рыцаря за полу плаща:
— Дядя Аль Аббас! Там кафила поймали!
— Кафила? А, кафира! Неверного. Ну пойдем, посмотрим.
Поймали — это звучало слишком громко. На ступенях стоял великан в полосатом халате, с посохом в руках. Великан насмешливо скалился. На него наседал оборванец с повязкой на левом глазу.
— Это вы, сволочи, Христа продали! — разорялся он. — Огнепоклонники! Сучьи выкормыши!
В вопросах веры нищеброд разбирался слабо. По если бы каждая сильная глотка принадлежала праведнику, то Царствие Небесное на земле наступило бы уже много веков назад.
— Осади назад! — рявкнул Аршамбо. — В сторону, хамье!
Зеваки расступились. Образовался проход, по котором храмовник и Гуго де Пюизе двинулись к человеку с посохом.
— Что здесь происходит?
— Всевышний ведает, уважаемый, — пожал плечами тот. — Впервые вижу такое собрание безумцев.
Из толпы вытолкался священник в вытертой рясе. Загорелое лицо его скрывалось под капюшоном. На щеках поблескивали дорожки пота.
— Ты гебр, огнепоклонник, — святой отец ткнул пальцем в великана. — Не ты ли рассуждал о Боге нашем, Иисусе Христе?
— Не я, — отвечал Рошан. — Я вообще только что здесь появился.
— Не ты ли говорил, что три суждения стоят в основе мировоззрения? Бог всемогущ, — первое из них. Бог благ — второе. Третье же гласит, что в мире существует зло.
— Эй, эй, уважаемый! Я всего лишь…
— Далее ты доказывал, что раз суждения эти противоречат друг другу, то одно из них ложно, и тем возвел косвенную хулу на учение святой нашей матери-церкви!
Рошан забеспокоился. Священник-голодранец вещал непонятно, но убедительно. Люди, с младенчества воспитанные на святых писаниях, воспринимают подобную манеру изъясняться не рассудком, но сердцем. Они хорошо знают, что за словами «не ты ли говорил, что…» обязательно последует «и схватили его, и потащили на судилище», естественно переходя к «и претерпел он за веру свою». Становиться героем нового апокрифа Рошану никак не хотелось.
— Мир с тобой, старик, — сказал он. — Солнце Антиохии жарит вовсю. Ты, наверное, устал. Посиди в тенечке, отдохни.
— Не ты ли предрекал нам беды?! Зло и добро, говорил ты, равно исходят от нашего бога. Оттого не способны мы, христиане, различать их и смешиваем одно с другим. И приводил ты примеры из Писания, и глумился и насмехался над папой римским. Бей его, католики!
Дольше медлить было нельзя. Фаррох взмахнул посохом, и священник полетел в пыль. От резкого движения капюшон свалился с его головы. Разметались овечьи локоны. Проходимец заголосил:
— Караул! Язычник отца святого убивает!
— Бе-ей гада! — разнеслось над площадью.
Не тут-то было. Посох Рошана загудел, превращаясь в подобие мельничного крыла. Движения его всё убыстрялись. Казалось, гебр прикрывается прозрачным щитом, перекидывая его из руки в руку. Кто-то из торопыг сунулся вперед, но тут же пожалел об этом. Треск, вскрик — один из смельчаков отался лежать, второй уполз обратно в толпу. Двигался он по-крабьи боком, прижимая к груди сломанную руку.
— Кому еще не терпится? Давайте, уважаемые, не стесняйтесь!
— Нехристь! — взъярилась толпа. — За что он мирных католиков побил?!
В Рошана полетели камни, палки, ножи. Храмовник прыгнул вперед:
— Попробуй-ка этого, язычник! — и выхватил меч.
— Пусть его святой рыцарь порежет! — взревели простолюдины. — На-ка! Вмажьте ему, ваша милость!
Аршамбо был достойным сыном своего времени. Он совершенно не понял обвинений, выдвинутых святошей. Ему плевать было на парадокс Иова и тому подобную заумь. На его глазах оскорбили Христа (по крайней мере, так сказал священник), а значит, обидчик должен умереть.
Аршамбо отшвырнул плащ и остался в коричневой полотняной рубахе до колен.
— Сразимся?
— С превеликим удовольствием, франк! — отвечал Рошан.
Толпа отступила, давая место бойцам. Непрошибаемая стена вони — сандал, пот, мускус и прелое полотно — чуть рассеялась. Гебр и храмовник закружили по площади, нанося незначащие удары, приглядываясь друг к другу. Меч храмовника прыгнул вперед. Рошан отразил удар, сбив клинок у самого горла.
— Силен, паршивец! — изумился рыцарь. — Клянусь титьками святой Агаты. А это как?
От второго удара гебр увернулся. И тут же атаковал посохом в ключицу и голову, едва не убив. Пошла потеха. Рубился храмовник самозабвенно. На шесть ударов пришлось пять упоминаний святых. Правда, святую Сесилию он вспомнил дважды. Первый раз, получив локтем по шее, второй — поскользнувшись на ослином навозе.
— А парень неплох, — уважительно заметил Аршамбо. — Жаль, что язычник… Ну а это возьмешь?
Меч плеснул серебристым языком пламени. Фаррох чудом убрал голову. Посох его скользнул по запястью рыцаря. Раньше, чем тот успел выругаться, второй конец дубинки сбил кожу на скуле. В голове взорвался океан белого пламени.