— Ты намекаешь, — отозвалась Каури, — что существуют расисты, которые отказываются признавать людьми, например, тебя и Томми?
— Я не намекаю, а говорю прямо. Вспомни голосование в Европарламенте по правовому пакету, не помню как официально назывался… В общем: «войны крови».
— Парламентарии не в счет, они деграданты и недоумки, — возразила Каури.
— Однако, — в свою очередь возразила Мимоза, — считается, что именно они представляют совокупное мнение жителей Европы.
В этот момент Гастону Перрену стало психологически неуютно, поскольку недавно он в разговоре с Каури прямо сказал, что Томми не человек. Чем ассоциировал себя с… …Удивительно, что Оуэн Гилбен как-то по мимике угадал эту внушенную неуютность, решил разрядить ситуацию, и особенным образом погладил по затылку Томми, которая устроилась рядом с ним, примерно как Мимоза рядом с пандой. Ее реакция получилась моментальной.
— А, по-моему, Мимоза нетактичная гадкая девчонка! — заявила Томми тоном школьной ябеды из детских фильмов.
— А, по-моему, сейчас у кого-то будут ободраны длинные уши, — тут же тоном школьной забияки отреагировала Мимоза…
…После чего немедленно приключилась драка. Нечто нечеловеческое, похожее на бой леопарда и медведя за охотничью делянку. Гибкость и ловкость — против массы и силы. Можно было испугаться, если не знать заранее, что бой шуточный, никто тут не хочет всерьез травмировать противника. Такая игра длилась чуть дольше минуты, а затем обе девушки плюхнулись в воду, чтобы немного остыть и смыть охристую глину, обильно налипшую на практически обнаженные тела…
…Еще через полминуты к ним присоединилась панда, решившая, видимо, что не надо упускать такую веселую возню, а Кира Каури прокомментировала:
— Вот так они при каждой встрече.
— А часто встречаются? – полюбопытствовал Перрен.
— Да, с тех пор как Лацаро сделал офис в Матабеленде, это час езды от Франсистауна.
— Я, — уточнил Талвиц, — консультирую бизнес-пулы в нескольких точках юго-восточной Африки, а также правительство теперь уже независимой страны Матабеленд.
— …Страны, — подхватил Гилбен, — намеренной повторить экономическое чудо Южной Родезии второй и третьей четверти XX века.
— Повторить чудо, но не путь к нему, — опять уточнил гуру экономики смыслов,
— Я не понимаю: в чем чудо? — спросила Кира Каури, и добавила, — По-моему, там лишь рационально применяются ресурсы, включая человеческие и технологические.
— Это и есть чудо, — сказал Талвиц, — ведь типичное правительство подчиняется законам Паркинсона с дополнениями Грэбера, в частности: иррационально применяет ресурсы. Кстати: этот тезис возвращает нас к вопросу, который задала Кира. К изменению уже не ландшафта биоценозов, а ландшафта социумов в Мифозойскую эру.
Гастон Перрен не стал встревать, хотя мог бы. Он почти наверняка знал, что выбор для офиса городка Побепобе в Матабеленде вместо явно более удобных локаций: Мапуту в Мозамбике или Дурбан в Квазулу обоснован физическими рисками. Или проще говоря: Талвиц скооперировался с Гилбеном по схеме хаба с оптимальной защитой терроризма организаций-эпигонов Imago Dei. Но (как уже отмечено) Перрен не стал встревать: ему интереснее было послушать основную часть лекции-экспромта о Мифозое.
Гуру экономики смыслов начал издалека: с интервала между 200 и 20 тысяч лет назад в течение которого внешность типичных homo sapiens утратила брутальность и пришла к «эстетическому оптимуму» (анатомии кроманьонцев). Произошло самоодомашнивание человека: он изменился по той же схеме, по которой изменились дикие собаки в ходе их одомашнивания. Только собак одомашнил человек, а человека… Тоже человек. Сам. И главное – не внешнее снижение брутальности, а ее внутреннее снижение. Людям стало свойственно большее дружелюбие, кооперация, коллективная изобретательность и, как следствие — быстрый прогресс в быту, охоте и искусстве. Инструментальная революция верхнего палеолита, многие достижения которой применяются до сих пор. Но вот а чем проблема: тенденция одомашнивающих генетических изменений не остановилась, и на следующем интервале 15 тысяч лет создала предпосылки к стадности людей. Началась неолитическая пищевая революция, заключавшаяся не только и не столько в переходе людей от охоты-собирательства к аграрности, сколько к концентрации людей на узких плодородных полосах. В этих концентратах надувались пузыри уродливых социальных структур — азиатских рабовладельческих деспотий. Ключевые принципы этих деспотий (иерархическая пирамида с бесправным бедным основанием, принужденным содержать амбициозно-властную сверхбогатую верхушку) воспроизводились всеми государствами следующих периодов, вплоть до XIX века. Причем на протяжении всего этого периода, качество жизни обычных людей было ниже, чем в верхнем палеолите.