Тиорин поймал себя на том, что мысли начали путаться, связываясь в замысловатые узлы. Похоже, камера-то была с сюрпризом… Навалилась усталость, и лохматый паук сна принялся торопливо плести свои сети.
Эрг осторожно улегся набок и закрыл глаза.
«Я передохну… немного… а потом что-нибудь придумаю…»
Ему показалось, что мягкие ладони неведомого существа касаются лица, но веки налились тяжестью, и мрак вокруг сгустился, став похожим на ежевичное желе — такое же упругое и сладкое.
А позже пришел сон, в котором Тиорин перестал быть собой. Стены, впитавшие столько силы старших, помнили слишком много. Даже больше, чем мог предположить Мевор Адрейзер; но, вероято, тому было все равно, что всплывет часть его маленьких секретов.
…— Вставай, хорош валяться.
Веки стали тонкими, хрустящими, как старый пергамент. Сквозь них было видно багровое марево, пляшущее пятно света в трясине жирного мрака.
Наверняка факел.
— Ну? Долго мне ждать?!!
Последовал чувствительный пинок в живот. Высохшая кожа треснула, и боль, юркой змейкой обвивая позвоночник, рванулась к голове. В старые добрые времена… Да, тогда он бы стер мучителей в пыль, а пепел развеял по ветру. Но теперь…
Сам был не более, чем пылью.
Он открыл глаза и, щурясь на свет — от которого уже давно отвык — огляделся. Высоко над головой смыкали объятия стены, сложенные из кусков кровянистого гранита; естественно, ни намека на окна — ну да и откуда они в подземелье… А в двух шагах настороженно замер нынешний палач: в руке — факел, лицо скрыто в тени глубокого капюшона.
Ха! Можно подумать, он не знает, кто это… Мальчишка, глупый и самонадеянный, но, как ни странно, победитель. Враг, который скрывал свои истинные намерения под маской покорности. Враг, которого следовало бы обратить в пепел… Следовало бы…
Злость поднималась темной, душной волной. На тех, кто заставил столько лет пролежать в подобии сна, на самих себя — оттого, что не прознали, проморгали, как самые распоследние дураки. Перед мысленным взором тлели угольками заветные врата, казалось, переступи порог — и вот она, свобода.
— Даже не думай об этом, — прошипел враг, — даже не думай… или у тебя совсем усохли мозги?
А он был прав. Кем он станет, приняв истинный облик? Сила, что полнила до краев, куда-то делась, утекла через незаметную щелку.
— Ты соизволишь, наконец, подняться? — теперь голос мучителя был подобен сладкому яду.
Зачем я тебе? Зачем ты принес меня в свое подземелье?
Кряхтя от напряжения и слушая, как скрипят суставы, он начал медленно вставать. С трудом разогнул закостеневшую спину. Повернулся к врагу лицом.
— Просто замечательно. На, вот, накинь. Мало удовольствия на тебя, голого, смотреть.
И, пока он пытался негнущимися руками накинуть на плечи шерстяной плащ, мучитель принялся расхаживать из угла в угол.
— Скажи-ка, ты хочешь отомстить тем, кто тебя уложил на каменное ложе? Можешь не отвечать, сам вижу, что не прочь снести пару голов. Править должен сильнейший, и на самом деле договор мало кому нужен.
А, вот как мы заговорили? Что ж, забавно… и любопытно.
Плащ, наконец, занял свое место.
— Молчишь? — враг хмыкнул, — за то время, пока вы провалялись под курганами, многое изменилось. Я изменился, чуешь?
О, да. Наглец стал могущественным — настолько, что, даже при старых силах было бы опасно сразиться с ним в открытую.
— Да, я силен. Но не настолько, как тебе кажется, — капюшон всколыхнулся, так, словно его обладатель нервно дернул головой, — к тому же, Бездна распорядилась так, что принадлежа к одному поколению, мы не можем убивать друг друга. Вот для этого я и разбудил тебя, надеюсь, ты не будешь возражать…
И презрительно хмыкнул.
Что ж, слушать становилось все интереснее и интереснее. Даже никому из старших не приходило в голову править единолично.
Он вдохнул поглубже и, с трудом ворочая высохшим языком, прохрипел:
— По… сему… ты думаес… сьто я буду тебе подсинясся?
Получилось не ахти как, но если прикинуть, сколько лет пришлось хранить молчание мертвых…
Враг хохотнул, при этом взмахнув факелом в опасной близости от лица.
Ага, ты уже и огня-то начинаешь бояться. Плохо дело, плохо…
И подошел совсем близко, почти вплотную.
— Ты можешь отказаться. Тогда я убью тебя прямо здесь, и поищу кого-нибудь более сговорчивого. Думаю, таковые найдутся, из пятерых оставшихся.
Он опустил голову. Да, и в самом деле нет смысла отказываться. К тому же, это прекрасный шанс действительно отомстить — а затем повернуть события в свою пользу.
— Согласен, значит? Вот и прекрасно.
— Сь… Что… я долзен делать?
— О, тебе уготована благородная, можно сказать, доля. Ты будешь проповедовать людям…
Горло исторгло злое шипение. Нет, эта отрыжка Бездны и в самом деле издевается! Предлагать ему роль проповедника? Да еще и принудить идти к тем, кого он презирал всем своим существом? Хотя, может быть, чуть меньше, чем палачей, его усыпивших…
— Да-да, людям, — из-под капюшона выглянула мерзкая ухмылочка, — ты будешь проповедовать им счастье свободной жизни. Поверь мне, ныне живет достаточно недовольных положением вещей, и они будут не прочь изменить его. Ну так вот, ты станешь мудрецом, и слова твои упадут в унавоженную почву. И это будет сделано руками простых смертных, а там, где их силенок окажется маловато, пустишь в ход то, что осталось от твоей «божественности».
Он недоумевал. Быть может, его мучитель не в себе, если ему в голову пришли такие мысли? И, стараясь говорить как можно разборчивее, он просипел:
— Людям не под силу… справиться с детьми Бездны. А я слишком слаб.
— Не трясись, управитесь. Есть у меня кое-что для тебя… Вот, забирай и иди.
Он недоуменно посмотрел на свои руки, похожие на лапы хищной птицы.
Идти — в таком виде? Но его же убьют. Да-да, в таком состоянии даже мужику-хлебопашцу не составит труда…
— Мне нужна купель, — горло с трудом выталкивало слова.
— Перебьешься, — весело ответил мучитель, — так ты мне куда больше нравишься. Да и пророк выйдет просто замечательный. Этакий изможденный пустынник…
— Меня убьют до того, как я им стану! — в отчаянии прохрипел он.
— Не убьют. Люди падки на чудеса, ведь их так мало нынче!
Было похоже на то, что ему действительно придется брести по дорогам в таком вот виде.
Но я же все равно начну восстанавливаться… Только сколько лет уйдет на это? Без купели, без силы Первородного пламени? Впрочем, торопиться некуда.
Он осторожно принял из рук врага чудесное оружие, сжал его в раздражающе хрустящем кулаке.
— Если я все сделаю… Что мне за это будет?
Короткий смешок.
— Я оставлю тебе жизнь. Разве этого недостаточно?
…Тирорин Элнайр спал. И после того, как рукотворные камни замолчали, он увидел Гиллею. Как тогда, с поломанной домрой, в старом, латаном плаще. Она пришла — и ушла, но напоследок заглянула в лицо и прошептала:
— Ты обещаешь?
— Мы победили… Победили!
Тэут-Ахи раздраженно обернулась: Дха-Тор и Эа-Ном исполняли древний танец великих воинов, разумеется, на останках поверженных врагов. Бешеная пляска пламени, по-иному и не назовешь…
Но разве мы — не боги огня?
Она еще раз оглядела черные угли, оставшиеся от двух предателей, почувствовала, как под броней разливается горячее удовлетворение…
— У нас еще много дел, — сказала она, — мы должны идти. Но сперва…
Не договорив, пришпилила к полу неосторожного таверса. Тварь забилась, царапая когтями горячий камень, но алые искры в глазах быстро гасли.
— Сперва мы навестим замок на Эльдан-ха.
…Поднимаясь вверх по витой спиралью лестнице, Тэут-Ахи снова попала во власть воспоминаний.
Тело Гиллеи еще содрогается. И на мраморных плитах святилища расползается глянцевая лужа. В ней, отражаясь, подрагивают огни факелов, пугливо касаются окровавленного наконечника Жала Ужаса.