Такой ответ вполне устраивал Саин-хана. То, что человеческими судьбами в других землях распоряжаются чужие боги, укладывалось в его голове, как закономерность правильная и понятная. Поэтому, он пытался никогда не гневить их попусту. Да и обращаться к ним с вопросами или за помощью никогда не колебался, если это было ему необходимо. Свои боги или чужие – безразлично, − все одинаково любят дары. И чем щедрее подношения, тем благосклоннее будут они к просителю. Ну, а джизхангир войска монгольского всегда найдет, чем задобрить их всех. Иблис тому свидетель...
– Следовательно… – чуть нетерпеливо прервал размышления повелителя Субудай-багатур. – Что теперь, повелитель? Мы и дальше будем торчать здесь, или наконец таки отправимся к Итиль-реке? – такой тон стал бы причиной смерти каждому, кто осмелился бы обратиться подобным образом к Батыю, но Раненому Барсу прощалось и не такое. Еще бессмертным Чингизом...
– Да, – твердо ответил джихангир, к которому сразу вернулась вся властность и строгость. – Мы отправляемся! Наши кони отдохнули достаточно. Время пришло! В поход!
Сказав это, Саин-хан обвел взглядом всех собравшихся и увидел вокруг лишь улыбающиеся и счастливые лица.
Субудай-багатур, Раненный Барс, радовался, что наконец-то закончится это бесконечное ожидание, и он опять помчится на своей железной колеснице впереди непобедимой орды.
Юная жена хана, Юлдуз-хатун, была счастлива уже потому, что послушалась хорошего совета и снова сумела угодить своему мужчине. Поэтому ей достанется еще капля его благосклонности.
И Лахе, маленькая китаянка молча присоединялась к радости своей госпожа. Все же, добрая госпожа – это половина счастья даже для свободной прислуги. А для рабыни – мечта оставшейся жизни...
А Бекки, старый ведун, радовался, что еще некоторое время будет наслаждаться солнцем и небом. Будет вдыхать ароматы трав и опьяняющий запах конского пота. Что горло его еще раз увлажнится кумысом, а губы почувствуют сочную нежность молодой баранины...
О каверзные Боги... Какая ирония судьбы! Событие, которое вскоре должно было принести бесконечный поток несчастья и горя многим народам, пролить реки слез и море крови, событие – которое тысячелетиями славяне будут вспоминать, как самые страшные годы своей истории, – сначала принесло радость и немножко счастья горстке других людей.
Глава шестая
Поздняя осень 6745-го. Правый берег реки Итиль.
Гора Урака
Роскошный шелковый шатер непобедимого джихангира монгольского войска Саин-хана раскинулся около небольшого шумного ручейка, который весело сбегал из высокой и мрачной горы Урака. Замечательный гнедой конь бил копытом рядом с расшитым золотым гарусом пологом, который прикрывал вход внутрь. Он был ханским любимцем, и редко когда Батый позволял оседлать себе другого скакуна. Вот и сейчас, услышав нетерпеливое фырканье, хан вышел наружу, с куском ржаного коржа в руке.
Невзирая на ужасающий ураган, который пронесся над рекой прошлой ночью, утро выдалось на удивление погожим, а чистое, словно вымытое небо мягкой голубизной предвещало хороший день.
Хоть вокруг, как всегда, было плотное кольцо из юрт тургаудов ханского «Непобедимого» тумена, которое надежно защищало хана от любых возможных опасностей чужого края, верный Арапша выбирал место постоя так, чтобы шатер очутился на возвышении, − и хан мог видеть все над верхушками юрт, оставаясь незаметным для глаз других.
Гора Урака возвышалась совсем рядом, и шаманы повелителя грома Хоходой-Моргона, которые проживали в ней, могли сверху с ужасом взирать на море юрт и кибиток, что затопило берег могучей реки. В отличие от своего самого старого жреца, они опасались неумолимого могущества монголов, − со страхом ожидая того мгновения, когда глаза джизхангира взглянут в их сторону. Но боялись зря.
Отбирая все у половецких ханов, а их самих, с людьми, ставя в первые ряды своего войска, суеверный Саин-хан сурово запретил обижать шаманов, чтобы не настроить против себя чужих богов. А теперь, вот уже второй день, он готовился к встрече с прославленным прорицателем Газуком – хотел выслушать его мнение, о пророчестве, увиденном во сне хурхе Юлдуз, − но все откладывал. Тысячелетний колдун вызывал в его душе какое-то смутное беспокойство, и хан, незаметно для себя, снова и снова выискивал уважительные причины, чтобы перенести эту встречу на другой день. Но сегодня...