Больше других обманутым чувствовал себя Субудай-багатур. Надежды, которые он возлагал на прорицателя, не исполнились, и Саин-хан опять будет сомневаться в собственных силах, опять медля с походом. А зима уже приближается. Утренняя прохлада донимает все сильнее... И такую силу войска не прокормить теми запасами, что захвачены в половецких степях. Добыча слишком мала... Орде нужны богатые города с полными закромами зерна, конюшнями скота, много теплой одежды... Все это мог дать урусский край. Но выступать в поход нужно немедля, пока кони еще могут найти себе пропитание сами. Пока землю не устлали глубокие непроходимые снега...
Мысли аталыка были тяжелыми и невеселыми, но вдруг что-то заставило его вынырнуть из этих глубин, и он недоуменно оглянулся, еще не осознавая, что именно произошло. И только перехватив удивленный взгляд своего воспитанника, направленный на то место, где все еще лежало тело мертвого гадальщика, Субудай-багатур понял: твориться что-то невероятное.
Рабы, которым было приказано отволочь вон убитого Газука, – перешептывались! Бессловесный скот, который не осмеливался даже громко дышать и передвигался в шатре, как бесплотные тени, (так, что его и не замечали) осмелился заговорить. Открыть в присутствии Повелителя мира свой поганый рот! Пусть шепотом, но и этого было достаточно, чтобы заставить рабов сожрать, предварительно вырванные, их же собственные языки. Мало того – эти подлые создания, не выполнив приказа Субудай-багатура, кинулись прочь, будто испуганные курицы от тени ястреба.
Разгневанный такой дерзостью, хан, потемнев лицом от ярости, вскочил с подушек. Рукава его халата взметнулись двумя хищными крыльями... Но слова неминуемого и безжалостного приказа, что вот-вот должны были прозвучать, так и остались не произнесены... На него пристально глядел мертвый колдун! Глядел!.. И то был не стеклянный отблеск мертвых глаз покойника, а теплый человеческий взгляд. Твердый, серьезный и чуть насмешливый.
– Проклятие!
А в следующее мгновение, когда Газук пошевелил рукой и попробовал подняться, дико заверещали в один голос госпожа и служанка.
Губы колдуна кривились в болезненной гримасе. Он осторожно, чтобы не тревожить рану, провел рукой по груди, внимательно осмотрел вымазанную собственной кровью ладонь, попробовал ее на вкус кончиком языка. Довольно кивнул, каким-то своим мыслям и без посторонней помощи сумел подняться на колени. Потом, сделал еще одно усилие и, неуверенно покачиваясь, бледный словно смерть или дух ночи Иблис, выпрямился во весь рост. Здесь-таки, не сходя и на шаг с войлочного ковра, потемневшего от его же крови. А потом широко и весело улыбнулся.
– Вот и все доказательство, Повелитель мира, – промолвил спокойно, но в этот раз в его слова уже прозвучала насмешка. – Ты доволен им, или еще попробуем что-то, такое же веселое?
– Живой... – прошептал растерянно Саин-хан. – С пробитым сердцем... Значит, все-таки бессмертен! О, боги! Ваша милость безгранична... – Будучи, как все монголы, очень суеверным, хан, на всякий случай, сложил пальцы рук в фигуру, которая прогоняет злых духов. А к воскресшему колдуну обратился уже гораздо почтительнее. – Скажи, о тот, который зовется Газуком, ты человек или дух? А может, кровожадный мангус?
Хан говорил спокойно, но капли пота, которые выступили на висках, показывали, ценой какого напряжения дается ему эта безмятежность.
– Наши шаманы тоже много знают, но умереть и ожить, еще не сумел ни один... Бог, которому ты служишь, должен быть очень благосклонным к тебе. Надеюсь, мы не рассердили его своей неучтивостью? Ведь ты сам захотел продемонстрировать нам свое бессмертие.
– Не беспокойся, Повелитель, – поклонился уважительно Газук. – Боги не рассердятся. Ведь я служу самому Сульде. А Богу войны не привыкать к виду крови. Только, если твоя милость столь безгранична, позволь присесть недостойному даже стоять в твоем присутствии. Возвращение к жизни забирает много сил, а у моего старого тела их и так уже не слишком много...