Что же до избиения, то над этим Найда даже не задумывался. За время военной науки приходилось получать взбучку не раз и не два. Порой такую, особенно поначалу, что домой его относили на руках товарищи... Сам не смог бы дойти. Готовя свою дружину, князь Данило на учебу не жалел ни труда, ни времени. Особенно придирался тысяцкий Дмитрий. Тот не давал спуску ни в чем и никому. По его мнению, хороший дружинник должен был владеть и мечом, и копьем, и луком, – как ложкой. Даже более ловчее, поскольку от наличия ложки жизнь не зависит. А голыми руками должен был уметь справиться с одним, а то и двумя вооруженными. Про обычную драку, можно даже не вспоминать, − за каждый синяк или кровоподтек, полученный в общей шутейной свалке, воину полагалось три удара батогом. Была бы воля тысяцкого, он заставил бы каждого новобранца сойтись в поединке с медведем, чтобы посмотреть, чего тот стоит. (Новобранец, то есть). А за растерзанными зверем и не жалел бы, мол, сами виноваты, − лучше защищаться надо было.
Скрывая от людских глаз свои отношения с Руженкой, Найда даже мечтал, чтобы Юхим напал на него. Уж он бы тогда поквитался за все. А если б счастье улыбнулось, − то, может, и овдовела бы ненароком его любимая. Потому, что хоть как бы там люди не судачили, а Руженка всегда была лишь его, Найды. И именно Непийвода украл ее первым...
Воин знал, что справится с оружейником, даже если тот сунется к нему со всем своим глупым выводком. Поэтому, услышав снаружи его голос, Найда даже обрадовался, а когда выпрыгнул со стога, был уже готов драться и убивать. Но неожиданный хохот Юхима настолько сбил его с толку, что он на мгновение забыл про остальных Непийводченков. А тем − недоумкам было безразличны всяческие размышления, воспоминания. Они запомнили лишь то, что старший брат долго вдалбливал им в головы еще на подворье: бить каждого, с кем он станет говорить в лесу.
Тяжелая кривуля врезала парня по шее быстрее, чем Юхим перестал хохотать. И не успел Найда опомниться, как удары крепких кулаков так и посыпались на него со всех сторон. Дружинник даже не мог толком защищаться, а лишь кряхтел и пытался глотнуть воздуха, что после каждого удара в живот вырывался из его горла с громким всхлипыванием, будто раздували горнило кузнечным мехом. Мир потемнел в глазах Найды, ноги сделались мягкими, будто из воска, колени подогнулись, и он рухнул лицом в смешанную сапогами снежную болтанку. И скорее всего, невзирая на возможный княжеский гнев, здесь бы ему и наступил конец, потому что, раззадоренные кровью, придурковатые братья Юхима готовы были растерзать на куски кого угодно, хоть бы и ратника. (К тому же, какой с глупого спрос?). Но в это мгновение из стога выскочила Руженка.
Драка закипела так внезапно, быстро и жестоко, что у женщины даже не было времени одеться. Не слыша больше голоса Найды, она поняла, что случилась беда, и поспешила на помощь.
– Стойте, нелюди! Стойте! Опомнитесь! Что ж вы делаете?! Юхим!!! – прибегнула к хитрости. – Вы же княжеского дружинника убиваете!
Юхим заколебался, потому что хоть жажда мести и требовала крови, теперь уже было не до шуток. Убив Найду, он должен был бы поступить так же и с Руженкой. Ибо, пусть мир перевернется, она подтвердит перед воеводой, что напоминала ему, Юхиму, с кем имеет дело. И отбрехаться тем, что не ведал, кого били, уже не удастся… А значит – разговор закончиться на плахе! Вот только, как сдержать разошедшихся братьев? Юхим ринулся вперед, готовый остановить их пинками, если не помогут слова. Но его вмешательство было излишним... Глупые братья, увидав перед собой обнаженную женщину, которая казалась им еще более обольстительной в предрассветной мгле, так и остолбенели, − не в силах оторвать глаза от недоступных, а потому еще вожделенных, прелестей невестки.
Только теперь Юхим вспомнил, что и Морена приказывала ему смотреть, чтобы с Найдой ничего не случилось. Потому, что он все еще был нужен ей для чего-то важного, − и поневоле обрадовался. Князь, может, и помиловал бы его, умелого оружейника, а вот Морена – не пощадила бы в любом случае! Обрадоваться − обрадовался, но не успокоился. Ярость за попранную честь, все еще душила его и требовала выхода.