– Что с тобой?
– Может, я ошибаюсь? – зло продолжила женщина. – Может, ты со мной, замужней, для чего-то другого встречался? Может, не мое тело в сено втаптывал, пользуясь случаем? Все вы одним миром помазанные!.. Хорошо Палаша говорила: сначала натешитесь, а тогда... – она всхлипнула.
– Руженка, что ты мелешь?! Опомнись!
Женщина опять поняла голову.
– А я и опомнилась... Меня Юхиму венчали – ему и повинюсь. Он мой господин, − имеет право карать или миловать. А тебе, дружок – больше не обломиться дармовщинки... Уходи!
– Руженка! – воскликнул потрясенно Найда. – Руженка...
– Оставь меня, – сказала твердо. – Все окончилось... Больше не подходи, и не заговаривай... Потому, что мужу пожалуюсь. Он тебе еще добавит.
И молодая женщина так свирепо зыркнула на парня, что тот растерянно попятился прочь.
Так и не отозвавшись больше ни одним словом до недавнего любовника, Ружена выбралась из сена, отряхнулась и поковыляла в город. И такой чужой, такой далекой и непостижимой была она сейчас для Найды, что парень не осмелился зацепить ее хотя бы словом.
Он еще какое-то мгновение постоял, почесывая затылок, а потом махнул рукой, сразу же согнувшись от боли в поврежденных ребрах, и тоже направился домой. Другой дорогой. И уже не видел, как всего за несколько шагов от опушки Руженку во второй раз встретил Юхим.
– Ну что, женушка моя милая, понравились тебе ласки моих братьев? Можем так хоть каждый вечер забавляться…
Руженка смолчала.
– Думаешь это все? – продолжал скрежетать зубами Юхим, в то же время не переставая любоваться красотой Руженки и невольно думая, что мог бы быть счастлив, − если б мог... При этом мысли его воротились к Найде, а от него опять к приказу Морены. – Ты еще не ведаешь, как подобных тебе наказывать принято. Ну, ничего – то дело поправимое.
Ружена молчала. Ей вдруг все стало безразлично. Она поняла, что наступил конец всем мечтам, что к прошлому возврату нет. А искать надежду, выдумывать для себя что-то хорошее в будущем – не было ни силы, ни желания. Полное отвращение к жизни сковало ее тело и душу.
– Молчишь? – не утихал тем временем Юхим. – Ну, молчи, молчи... А я все-таки придумал для тебя кое-что... Ты и не догадываешься. Спасибо, Мара подсказала...
Он хищно улыбнулся и добыл из-за пазухи небольшой мешочек, который висел у него на шее. Расшнуровал его и высыпал себе на ладонь что-то, похожее на большие сморщенные черных ягоды.
Руженка будто сбоку смотрела на все это и равнодушно думала: «Это он яд раздобыл где-то... Хочет меня убить... Вот и хорошо... Все закончится сразу, и, может, будет не очень больно».
– Глотай! – приказал Юхим и поднес те ягоды Руженке к губам.
Женщина послушно открыла уста и, больше морщась от брезгливости к его потной лапы, чем от неизвестного яда, губами собрала с ладони мужа все и проглотила. Проглотила, попрощавшись мысленно с миром, и умоляя Бога, чтобы не долго мучиться.
И вот теперь Юхим захохотал во второй раз и от души.
– Глупая подстилка, ты думаешь − я отравил тебя? А дудки! Тогда бы тебе опять удалось убежать от меня. И уже навсегда, да? Нет, даже не надейся... Я отпущу тебя от себя лишь после того, как сам смогу натешится всласть, или когда красота твоя увянет и будет никому не нужна.
– Что же ты тогда дал мне? – в голосе Руженки зазвенел ужас. – Приворотное зелье?!
– Зелье? – Ефим засмеялся еще веселее. – Да... Лишь не приворотное, а – волчье! Оно гораздо надежнее! Потому, что отныне ты каждую ночам будешь становиться волчицею и моей самкой... И никто другой не будет существовать для тебя.
– Нет! – отчаянно вскрикнула Руженка. – Нет! Никогда! Лучше смерть!
– А вот поглядим, – зловеще прошептал Юхим. – Смотри-ка, уже и одежонка твоя готова. И если я не ошибаюсь, то сам Велес собирается на тебя ее примерить.
Перед людьми и в самом деле, будто из воздуха, соткалась фигура могучего человека в красном как жар плаще, с длинными черными волосами, что, как будто густой смоляной дым, струилось с головы на плечи. Такие же усы и борода делали лицо Черного Бога белее снега, а глаза на нем казались двумя обожженными ранами. В руках Велес держал волчью шкуру. Некоторое время он молча миловался красотой женщины, и что-то – словно колебание или размышление – мигнуло в его глазах, но, похоже, что и боги вынуждены повиноваться обычаям.