Лето года 6749-го
В Пидгороддье готовились к косовице. Клепальщики вызванивали молотками, как в церквях на Пасху. Еще бы – июнь! Травы как раз цветут. А кто ж не знает, что сено, скошенное в эту пору, самое вкусное, даже целебное. И зимой – съев его, корова не будет болеть, и станет давать благоухающее и густое молоко.
Молчали косы лишь на двух дворах. У Кренделей, что уже третий день оплакивали свою красавицу внучку, и у Куниц. Старый Опанас еще с зимы не вставал с лежанки, а Найда... Найда, как пошел просто с кладбища на берег Луквы, туда, под ивы, где рыбалки положили выловленное из воды тело Руженки, то так и остался там.
Долгое время парень сидел, уперев глаза в спокойный плес, будто чего-то ожидал, а потом упал лицом в траву и замер, − на двое суток подряд... Если бы не корчи, что время от времени принуждали вздрагивать его плечи, можно было бы и Найду принять за мертвого.
На мамины уговоры опомниться, он подвел на мгновение голову, но в пустых глазах сына Христина не увидела и отблеска понимания. Кажется удрученный парень даже не узнал, кто с ним говорит. Так минули еще одни сутки...
На следующий день придыбал к Найде, волоча взгляд по земле, будто все время боялся за что-то зацепиться, старый Крендель. Но и присесть рядом не успел. (Найда должно быть распознал его поступь). Потому что едва лишь тот приблизился к ивам, как парень сел. Увидев его лицо, которое стало черным от горя, Крендель всплеснул руками и заплакал:
– Сынку, кто же знал? Да мы бы со старухой никогда...
Но Найда только сверкнул глазами и прошептал едва слышно:
– Идите, деда, отсюда... От греха подальше... Добром прошу...
И тот покорился. Потому что ничего не мог сказать несчастному, − когда все правда? Ведь это именно его со старухой жажда богатства сгубила Руженку. Разве ж был такой в Пидгороддье, а то и во всем Галиче, кто бы не ведал о любви, которая соединяла между собой Найду и их внучку. Но, ведь и они не желали девушке плохого... Не штука связать бедность с бедностью, − большого ума не требует. А здесь было такое богатство... Обеспеченная старость... Сытая жизнь... Вот и не устояли, на беду...
Последним, к вечеру третьего дня, припер темный как ночь и страшный, словно грозовая туча, Юхим. Он остановился около Найды, расставив ноги, и стоял так молча, будто крепостная башня. Восемь пудов узловатых мышц и сплошной ненависти. Потому что хоть и богатей, но сызмальства около наковальни и молота...
– Это же что ты за глум выдумал? – прорычал, а не промолвил. – Хочешь, чтобы люди и после смерти той вертихвостки на меня пальцами показывали? Не достаточно я стерпел при ее жизни насмешек, то еще и теперь должен выслушивать, как жалостливые соседки шепчутся за спиной: «Глянь, как Найда побивается! Видать, и в самом деле любил... А этому бугаю, хоть бы что... Довел лебедушку до погибели, а сам и морду не скривит». Так не дождетесь!.. Ха! Тебе есть от чего грустить. Еще бы, такую милку потерял! Задарма бабенка ласкала, нет? Вот и ухватился за нее обеими руками... Потому что на обычную продажную девку у тебя, голодранца, денег бы не хватило. А мне чего грустить? Столько денег старым Кренделям выложил, а товар то приобрел подпорченный!..
Кто знает, что и сколько бы выкрикивал еще Юхим, но для Найды и того было слишком. Не помня себя от ярости и обиды за усопшую, парень сорвался на ноги и что было мочи пнул коваля в грудь. Где и мощь взялась в заморенном трехдневным постом теле. Юхим, будучи вдвое тяжелее, вероятно, устоял бы на ногах и сумел ответить ударом на удар, но как-то, будто случайно, позади него очутился Митрий, домовой Куниц. И, зацепившись за маленького человечка, здоровяк потеряла равновесие, отчаянно взмахнул руками, словно пытался ухватиться за воздух, и бухнул с берега в воду. Только плюхнуло...
– О, – промолвил Митрий, – хорошо булькнул... Вероятно, всех русалок всполошит... – А потом взял Найду за руку, как когда-то в детстве. Только теперь уже для этого довелось встать на цыпочки. – Не трать зря время, хлопче. Руженки твоей давно здесь нет...
– Знаю, – тихо ответил Найденыш. – Сам могилу копал.
– Ет, – отмахнулся домовой. – Разве я о яме...
– А душа ее в Раю должна быть. Нельзя из-за любовь в ад... Это не справедливо!
– В Морены она, – перебил Митрий.
– Мы же еще сызмальства любили друг друга... А ее продали... – продолжал свое Найда, даже не прислушиваясь к тому, что сказал домовой. – Отец говорил, что за измену должно быть наказание... А, разве, то измена, когда она меня любила? От того и руки на себя наложила... Не могла больше с нелюбым жить. Да еще в волчьей шкуре... Только кому о том скажешь.